WWW.OS.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Научные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Федор Сологуб. Баранчик I В деревне Хотимирицы на пророка Илию праздновали. Со всей округи сходились и съезжались ...»

-- [ Страница 1 ] --

Федор Сологуб. Баранчик

I

В деревне Хотимирицы на пророка Илию праздновали. Со всей округи сходились и

съезжались гости, и ели и пили, и пировали и день, и два, и три, переходя из дома в дом.

Хозяйственный мужик Влас готовился загодя, – наварил пива, накупил водки,

зарезал барана.

Когда он взял нож и пошел резать барана, его дети, Аниска и Сенька, пошли за

ним, стали близко и смотрели. Аниске доходил пятый год, Сеньке начинался четвертый, –

все-то им было вновь, все-то их забавляло.

Баран был весь белый, – и волосенки у ребят были белые. Ребята стояли, взявшись за руки, и дивились, и таращили светлые глазенки. Баран заблеял, кровь полилась, красная да широкая, – страсть, как весело!..

Дети, лепеча и толкаясь, мешали отцу. Он прикрикнул на них, – и ребятишки смеючись побежали прочь.

II Отец ушел в поле, мать по дому хлопотала, дети играли себе на дворе. И сказала

Аниска Сеньке:

– Сенька, а Сенька? Давай играть в баранчика.

Засмеялся Сенька, говорит, – а сам еще и выговорить чисто не умеет:

– Давай, – говорит, – пусть я баранчиком буду.

– Ну, ладно, – говорит Аниска, – ты пусть баранчиком будешь, а я тебя по горлышку ножиком чик-чик.

– А кровь пойдет? – спросил Сенька, – красная, широкая?

– Пойдет, – сказала Аниска.

И оба засмеялись, зарадовались.



– А ножик где мы возьмем? – спросил Сенька.

– Как-никак разживемся, – отвечала Аниска, – у мамки скрадем.

Тихохонько пробрались ребятки в избу, – а матери ни к чему, знай себе дрова в печь накладывает, жарево всякое, да пироги жданые про гостей готовить хочет. Стащили ребята нож, большой, большой, каким хлебы рушат, – а мать и не видит, до ребят ли ей.

Побежали дети во двор, забились в угол.

– Ну, режь скорее, – лепечет Сенька.

Сам заблеял, таково жалобно, словно баранчик, – сам засмеялся, и сестренку насмешил. И взяла его Аниска за плечи, опрокинула на спину, повалила на землю, – все блеял Сенька.

Полоснула Аниска ножом по Сенькину горлу. Затрепыхался Сенька, захрипел.

Кровь, – широкая, красная, – хлынула на его белую рубашонку и на Анискины руки.

Кровь была теплая да липкая, Сенька затих.

– Баранчик, баранчик! – закричала Аниска, и засмеялась.

А самой с чего-то холодно стало.

– Ну, вставай, что ли, Сенька! – закричала она, – будет.

Не хотел Сенька вставать, и кровь уже не текла, и слиплись Анискины руки.

Сенька лежал, скорчившись, и все молчал, – страшно стало Аниске, побежала она от Сеньки.

Шмыгнула в избу, от матери прячется, полезла в печку, – а сердце-то у нее в груди тяжелое. Забралась Аниска в печку на дрова, сидит, молчит, вся дрожит. Страх на нее напал и тоска, и не поймет Аниска, что такое сталось.

Начала мать затоплять печку, – ничего не слышит Аниска, сидит, не подает голосу.

Тяжко да быстро бьется маленькое сердце, ничего не видит Аниска тоскливыми глазами.

Дрова плохо разгорались, пошел дым, наполнил всю печку, задушил Аниску.

III И вознеслись к Господним райским вратам Сенькина душа и Анискина душа.

Смутились ангелы, и проливали они слезы, светлые, как звезды, и не знали, что им делать.

Предстал перед Господом Анискин ангел и с великим сокрушением воззвал:

– Господи, врагу ли отдадим младенца с окровавленными руками?

Искушая ангела, спросил Господь:

– На ком же та невинная кровь?

Отвечал ангел:

– Да будет на мне, Господи.

И сказал ему Господь:

– Проливающее кровь искуплены Моею кровью, и научающие пролитию крови искуплены Мною, и тяжкою скорбию приобщаю людей к искуплению Моему.

Тогда впустили ангелы Аниску и Сеньку в обители светозарные и в сады благоуханные, где на тихих травах мерцают медвяные росы и в светлых берегах струятся отрадные воды.

Плененная смерть В старые годы жил храбрый и непобедимый рыцарь.

Случилось ему однажды пленить самоё смерть.

Привёз он её в свой крепкий замок и посадил в темницу.

Смерть ничего, сидит себе, а люди перестали умирать.

Рыцарь радуется и думает:

— Теперь хорошо, да беспокойно, стеречь её надо. Лучше совсем бы её истребить.

Только рыцарь справедливый был, не мог умертвить её без суда.

Вот он пришёл к темнице, стал у окошечка и говорит:

— Смерть, я тебе голову срубить хочу — много ты зла на свете наделала.

Но смерть молчит себе.

Рыцарь и говорит:

— Вот, даю тебе сроку, — защищайся, коли можешь. Что ты скажешь в своё оправдание?

А смерть отвечает:

— Я-то тебе пока ничего не скажу, а вот пусть жизнь поговорит за меня.

И увидел рыцарь — стоит возле него жизнь, бабища дебелая и румяная, но безобразная.

И стала она говорить такие скверные и нечестные слова, что затрепетал храбрый и непобедимый рыцарь, и поспешил отворить темницу.

Пошла смерть, — и опять умирали люди. Умер в свой срок и рыцарь, — и никому на земле никогда не сказал он того, что слышал от жизни, бабищи безобразной и нечестивой.

Путь в Дамаск I От буйного распутства неистовой жизни к тихому союзу любви и смерти, – милый путь в Дамаск...





Вечером весеннего тихого дня, когда на весело шумных улицах громыхали дрожки, когда свирепые оборванцы и увядшие женщины продавали наивные ландыши, Клавдия Андреевна Кружинина вышла от доктора, красная и дрожащая от стыда и отчаяния, совершенно подавленная тем, что ей, молодой девушке, пришлось услышать. Казалось ей, что все и дожидающиеся в гостиной больные, и горничная в передней смотрят на нее с насмешкою, жалящею сердце змеиными укусами.

Кто же возьмет ее, такую некрасивую и совсем неинтересную, застенчивую, неловкую, теряющуюся всегда при мужчинах?

Уже давно зеркало приводило ее в отчаяние, – противное правдивое стекло, отражающее беспощадно только то, что есть, – лицо, не только некрасивое, но и лишенное всякого очарования. Некрасивость лица не скрашивалась даже несколькими отдельными приятными и милыми чертами. Глаза, живо отражающие всякое движение, глубокие и умные, – умильные ямочки на щеках и на подбородке, – густые волны черных, как осенняя ночь, волос, – все эти разрозненные прекрасности печально дисгармонировали с общим серым тоном лица и всей неграциозной фигуры.

Кто же ее возьмет? Кто назовет ее женою?

С беспощадною откровенностью циника, каким сделала его профессия, доктор бросил ей беспощадные слова.

Клавдия Андреевна сконфуженно лепетала:

– Но, доктор, как же это? Разве это от меня зависит? У меня нет жениха.

Доктор пожал плечами.

– С природою не заспоришь, – равнодушно сказал он, – никакое лекарство вам не поможет.

II В том состоянии растерянности и стыда, когда дрожат и подкашиваются ноги, и не знаешь, что делать, Клавдия Андреевна шла по улицам. Знакомые перекрестки и переходы привели ее в квартиру в четвертом этаже, со двора. Там жила ее подруга, Наталья Ильинична Опричина, девица волоокая, полногрудая, энергичная, славный человек и отличный товарищ.

Клавдия Андреевна все ей рассказала. Если бы прошло хоть сколько-нибудь времени, хоть один только день, тогда, может быть, стало бы стыдно даже и подруге сказать об этом. Но теперь вышло как-то само собою. Тем более, что Опричина сразу, по несчастному, опрокинутому лицу Клавдии Андреевны поняла, что случилось неожиданное что-то и очень неприятное, – и стала расспрашивать. Клавдия Андреевна села, улыбнулась растерянно и стыдливо, и принялась рассказывать, подробно и добросовестно, как твердо заученный урок.

Рассказала и заплакала. Опричина ходила по комнате шагами грузными, от которых легонько позвякивали на столе стеклышки подсвечников, – и думала.

– По-моему, – сказала она, – плакать тут нечего, а надо действовать. У тебя нет никого на примете?

Клавдия Андреевна жалобным голосом призналась:

– Нет никого. Опричина говорила:

– Они скверные, все эти наши мужчины, и это возмутительно и несправедливо, что за всякую смазливою рожицею ухаживают охотно, будь она глупа, как набитый осел, а на некрасивых никто не хочет смотреть.

Она внезапно остановилась и подошла к Клавдии Андреевне с таким видом, точно вдруг придумала что-то очень удачное и остроумное.

– Знаешь, я тебе могу помочь. У меня как раз есть подходящий... Ну, одним словом, это – один мой очень хороший знакомый. Он любит иметь дело с невинными девушками. Я тебе это устрою.

III Через несколько дней Клавдия Андреевна сидела в отдельном кабинете дорогого ресторана с изысканно одетым господином лет сорока с чем-то. Разговор плохо вязался.

Был сервирован легкий, но дорогой ужин, – были устрицы, шампанское. Клавдия Андреевна была смущена, но храбро старалась скрыть это. Сергей Григорьевич Ташев, ее собеседник, говорил комплименты ее уму, остроумию, образованности.

– Давно уже я не проводил такого приятного вечера. Вы – самая умная из всех женщин, которых я знаю в Петербурге.

Клавдия Андреевна смотрела на его подозрительно черные волосы, на его слишком прямой стан, на неприятный очерк прямо разрезанного рта с коротко подстриженными над ним черными, жесткими усами. Чувствовала она, что все это говорится потому, что невозможно похвалить ее наружность, и все-таки необходимо говорить приятные, сближающие слова.

Иногда вдруг казалось ей все это сном, выдумкою. Она – некрасивая, сутуловатая, в своем вечном черном, убого прикрашенном ради “случая” голубым галстучком, платье, никогда не посещавшая ресторанов, не знавшая, как держать себя, как открыть электричество и управиться с артишоками. И эта странно-чуждая комната с красными раздражающими обоями, с традиционными зеркалами, с пианино в углу и с бархатною гранатовою портьерою, за которою укрывается еще что-то, – что? умывальник? постель? И элегантный господин с крупными, точно миндалины, желто-белыми зубами, с тщательным пробором над помятым лицом, со складками вокруг рта и глаз, и его чрезмерно, на ее взгляд, изысканный костюм, и удивительный темно-гранатовый пластрон на батистовой сорочке.

Что свело их здесь? Почему они с ним, такие чужие, далекие, вчера еще незнакомые, сидят здесь одни, вдвоем, отделенные тяжелыми гранатовыми портьерами от улицы, от города, от всего внешнего, всегдашнего, привычного?

Эта пряно-странная обстановка действовала на Клавдию Андреевну, как кружащее голову наваждение. Белые нарциссы и багряные гвоздики в хрустальной чаше среди стола благоухали в нагретом воздухе. Вино, играющее так приятно, благодарно согревающее и поднимающее, золотое, радостное, в высоких шарообразных рюмках.

Забыла всю нелепицу спутанной связи событий, и зачем сюда пришла, забыла, потеряла память об этом, уронила ее в золотые слезы в рюмках,- и сидела радостная, отвечала, говорила, даже засмеялась на смешной рассказ о знакомом профессоре.

Ташев говорил, заканчивая анекдот:

– Не знаю, как могут интеллигентные люди посещать подобные места. Я, например, могу похвастаться, если уж на то пошло, что ни разу не обладал женщиной без любви.

Клавдия Андреевна вздрогнула, может быть, от слишком холодного вина, в котором плавали кусочки нерастаявшего льда.

Ташев продолжал:

– Женщина, в которую мы влюблены, может быть некрасивою, да и что такое красота, как не условное понятие? Но она должна сохранять в себе нежные чары, обаяние вечно-женственного, таинственного и безотчетного. Тонкие, неуловимые нити должны протянуться между нею и мужчиною, прежде чем их соединит то, что мы называем любовью.

Лицо его, желтовато-бледное, оживилось и окрасилось. Глаза заиграли, и неприятно-крупные зубы чаще сверкали из-под верхней выпяченной, ярко-карминового цвета губы.

IV Устрицы, холодные и скользкие, на большом круглом блюде. Клавдия Андреевна робко свернула себе на тарелку две штуки, и в замешательстве выжидала, пока ее собеседник тоже вооружится ножом и покажет ей, что делать с этим невиданным ею блюдом.

– С лимоном или так? – спросил он, услужливо протягивая ей хрустальную тарелочку с желтыми кружками и золоченою вилочкою.

Вдруг она почувствовала, что краснеет, от корней волос до плеч, как краснеют, сознавая безвыходность положения. Он, должно быть, понял, взял нож, ловко раскрыл им створку, и быстро опрокинул в рот скользкий комок.

Клавдия Андреевна почувствовала к нему благодарность и даже нечто вроде расположения. Он избавил ее от первых мучительных минут. Но что будет дальше?

Было жутко и любопытно, и все время, как во сне, как в тумане. Потом снова вино, золотистые бокалы, золотые ломтики ананаса на хрустальной тарелке, и снова, тусклые сквозь туман, разговоры о красоте, о женщинах, о любви.

– Что такое красота, – никто из нас не знает, но только стремится познать. И притом ведь не в этом дело.

“Ты сегодня совсем не красива, Но особенно как-то мила”, – продекламировал Ташев, любивший щегольнуть знанием новых поэтов, иностранной литературы, бывавший на всех первых представлениях и парадных спектаклях.

Как только он успевал! Студентам читать лекции, председательствовать на всевозможных ученых и полуученых собраниях, ездить в заграничные командировки, писать книгу.

V Рядом в большом кабинете шло настоящее веселье. Слышались звуки матчиша, кек-уока, отрывки цыганских и опереточных мотивов.

Разбитый истерический голос порою пытался вытянуть на высоких тонах:

“Я поцелуями покрою...”, но каждый раз срывался на одном и том же месте, и горестно взвизгивал:

– Не могу, не могу!

Кто-то на что-то жаловался уже совсем пьяным голосом, кого-то утешали, кто-то звучно целовался, стараясь заглушить поцелуи взрывами хохота. Шалая, пестрая и пьяная, должно быть, была компания!

Ташев сказал, наливая вино в бокал Клавдии Андреевны:

– Вот как люди веселятся, а мы с вами еще и первой бутылки шампанского не распили. Я пью за женщин интересных, умных, с такими прекрасными глазами, как у моей очаровательной собеседницы.

И неожиданным движением, быстро наклонившись, поцеловал у Клавдии Андреевны руку.

Неожиданность смутила, но не поразила ее. Ведь этого она и ждала, к этому и готовилась, подымаясь еще два часа тому назад с бьющимся сердцем по обитой ковром под бронзою прутьев лестнице первоклассного ресторана. И у нее так редко целовали руку! От этого поцелуя, беглого и неожиданного, трепетно сияющая протянулась нить от него к ней, нить невидимая, но значительная.

Он пододвинулся к ней, так что на узком диванчике уже не было между ними места, положил свою руку, желтоватую, с темными, резко выделяющимися волосами, на ее небольшую смуглую пясть, и говорил уже интимным тоном, которому старался придать оттенок задушевности:

– Единственный недостаток наших эмансипированных женщин – это то, что они все же, несмотря на свободу мысли, не хотят такой же свободы для тела. По-моему, гармоническое развитие личности должно соединять в себе и то и другое.

Клавдия Андреевна смотрела на смуглое чужое лицо, слушала эти пыльные слова, знакомые по романам, в как-то перестала чувствовать странность своего положения и своей близости к этому, совсем ей чужому, второй раз в жизни виденному ею человеку.

Равнодушие, тупое и безразличное, овладело ею.

“Все равно, все равно”, – мелькало в ее утомленной отуманенной голове.

Жизнь, такая серая, такая безжалостная, не сегодня завтра все равно придавит. И перед Клавдиею Андреевною мелькнула унылая полоса безрадостных годов, молодость, проходящая без увлечении, в докучных заботах о заработке, в мелких огорчениях и в тщетных попытках полюбить, найти “человека” – друга, мужа.

VI Пьяный гул рядом ей вдруг напомнил, как в прошлом году на масленице она ехала в вагоне третьего класса ночью, вызванная телеграммою в Калугу, где застрелился младший ее брат, студент. На соседней с нею полке рядом в вагоне примостилась пьяная развеселая пара, мастеровой с гармоникою и женщина, может быть, проститутка, его подруга на эту ночь.

Всю эту ужасную ночь Клавдия Андреевна, точно в тяжком чаду, оцепенев, не сомкнула глаз, и всю ночь взвизгивала гармоника, лихо гаркал мастеровой, и орала пьяные песни пьяная проститутка.

Клавдия Андреевна ехала к себе, в семью. Эта семья собиралась только тогда, когда с кем-нибудь из членов ее случалось несчастье – смерть, ссылка, проводы на войну.

Теперь готовились хоронить младшего брата. Так, в эти печальные мгновения жизни собирались они все, некрасивые, неудачники, каждый со своею отравою в душе, молча толпились возле гроба или возле поезда, не знали и не умели сказать ничего утешительного друг другу. Толпою химер, серых и унылых, стояли они, обмениваясь тусклыми взглядами и серыми словами.

В эту истомную ночь она позабыла обо всем этом, и в тупом оцепенении слушала пьяный визг, брань, поцелуи, визгливую гармонику. Не все ли равно, – казалось и тогда, – не сегодня завтра жизнь придушит, не все ли равно?

Повернулась на жесткой скамейке и вдруг закашлялась от чада махорки. За невысокою стенкою хрипло смеялась проститутка.

– Дохает кто-то, барышня, кажись, – раздался ее противно-простуженный голос.

Тощий парень с зеленым лицом и колючим взором серых глаз высунулся на минуту из-за перегородки. Уколол взором Клавдию Андреевну, и вдруг лицо его стало презрительно скучным. Отвернулся.

Из-за перегородки слышался его пьяный, наглый голос:

– Морда отпетая, дохает туда же, ни как красавица.

– Мордолизация! – хрипло взвизгнула проститутка.

Острое жало обиды прокололо насквозь бедное сердце тоскующей девушки.

VII Вспоминала теперь эту ночь, и эту обиду, и опять стыдною болью заныло сердце.

Такою болью, что словно разлилась боль по всему телу, по всему вдруг закрасневшемуся телу, и вдруг ударила по нерву болевшего на днях зуба, который собиралась, да так и не успела запломбировать.

Ташев участливо глянул на ее вдруг исказившееся болью лицо.

– Что с вами? – спросил он, нагибаясь к ней и обдавая ее легким ароматом вина.

– Зуб разболелся, – сказала она.

И брызнули жалкие, мелкие слезы. Невольно. Лепетала:

– Ничего. Это сейчас пройдет.

Что-то говорил Ташев, – едва слышала сквозь багровый туман, кружащий голову, едва понимала, что слышала.

– Возьмите воды, пополощите зубы.

Едва сознавала, что, повинуясь ему, идет куда-то, и он поддерживает ее ласково и бережно под локоть левой руки. Перед самыми глазами заколебались багрово-тяжелые складки портьеры.

– Здесь есть вода. Позвольте, я вам помогу.

Откинул тяжелые складки. Повернул выключатель, – и вдруг неярким светом электрической лампочки в потолке озарился тесный альков, – серый мрамор умывальника с медными, красивыми кранами, и громоздкая, нагло громадная кровать.

Так стыдно было стоять около этой кровати. Налил ей воды. Взяла ее в рот, на больной зуб. Боль утихла.

Клавдия Андреевна лепетала несвязно:

– Благодарю вас. Мне легче. Прошло. Повернулась, – уйти из алькова. Навстречу ей – улыбка в блестящие, неприятно крупные зубы.

– Подождите, успокойтесь, не торопитесь, – говорил Ташев. Слегка задыхался, и глаза его блестели лукавыми и страстными огоньками. Клавдия Андреевна почувствовала на своей талии прикосновенье его жаркой руки. Он шептал:

– Вы устали. Прилягте. Отдохните. Это вас лучше всего успокоит.

Совсем близко наклонился к ней. Ласковыми, но настойчивыми движениями подвигал ее к мягким успокоениям слишком нарядной кровати.

Стыдливый ужас вдруг охватил ее. Диким порывом оттолкнула Ташева и бросилась из алькова, вся красная, вся трепетная.

Схватилась за шляпку. Ташев растерянно повторял:

– Клавдия Андреевна, да что же это? Да что с вами? Да вы успокойтесь. Я же, право, не понимаю. Кажется, я...

Дрожащими руками, не попадая куда надо, Клавдия Андреевна пыталась приколоть шляпку. Шпилька выпала из ее дрожащих рук, в на паркет звякнула и заблестела ее крупная, стеклянно-синяя головка.

Ташев, бормоча что-то и, видимо, сердясь, подходил к Клавдии Андреевне. Она испуганно взвизгнула, схватила свою легкую накидку в бросилась вон из кабинета.

Слышала за собою обрывки восклицаний Ташева:

– Я не понимаю! Это Бог знает что! Зачем же!

Ресторанные лакеи с удивлением смотрели на стремительно бегущую мимо них барышню.

VIII Клавдия Андреевна быстро шла, почти бежала, по шумным городским улицам.

Привычною дорогою добежала до того дома, где живет Опричина, и уже поднялась до половины лестницы, и вдруг так же стремительно повернула обратно, и опять очутилась на улице.

То шла, то останавливалась. Поправила свалившуюся шляпку, заколов ее единственною оставшеюся шпилькою.

Села в первый попавшийся трамвай и сидела там, тупо, без мыслей, красная, несчастная на вид, пока все не стали выходить и кто-то в темноте не сказал скучным, злым голосом:

– Приехали. Дальше не пойдет.

Вышла. Осмотрелась.

Городская окраина. Маленькие серые домишки. Сбитые плиты узкого тротуара.

Чахлая, но весело зеленеющая и сквозь вечернюю мглу травка меж камней в мостовой.



Пошла наудачу. Шла усталая, тихая, безмолвная. Ночь была кругом, и тишина, и полутемно, и печаль на земле, и пустынная синева над землею.

Казалось, что плачет кто-то, забытый и ненужный. Влажный вешний воздух был тих и печален. Пахло водою. Свирельный в ночной тишине доносился откуда-то не издалека стон.

Вдруг Клавдия Андреевна различила, что это – звуки скрипки. Играл кто-то, точно плакала скрипка над милым, успокоенным прахом. Клавдия Андреевна пошла по тому направлению, откуда к ней доносились эти звуки.

Вот, – бедный, тихий дом, весь темный. Калитка. Со двора доносился тонкий плач тоскующей скрипки.

Клавдия Андреевна вошла во двор. Слабый свет виднелся сквозь занавеску окна в глубине двора. По шатким доскам узких мостков Клавдия Андреевна подошла к окну.

Стояла и слушала долго у открытого окна.

На высокой, долгой, стенящей ноте замерли свирельные вопли. Слышно было, как с тихим стуком легла скрипка на стоя, и слышны были быстрые, неровные шаги взад и вперед.

Что это было, легкий ли ветер отдернул край занавески, сама ли Клавдия Андреевна слегка отвела ее кончиками вздрагивающих пальцев, – но она увидела музыканта.

Это был молодой человек в студенческой тужурке, с нервным, бледным, измученным лицом, с густыми, вьющимися круто и упрямо волосами, торчащими спутанной копною над крутизною упрямо выпуклого лба, с порывистыми движениями и с угловатым, резким жестом сухих рук, быстро ерошащих волосы. Студент ходил, метался по комнате,

– и в движениях его была тоска, и в лице его дрожало томление, тягостное до смерти.

Бездонно-черный взор его глаз остановился на минуту на лице Клавдии Андреевны, – но было ясно, что студент не увидел ее, ночной, случайной, неведомо как сюда пришедшей девушки. И в бездонно-черном взоре его глаз таилось томление, безумное, последнее томление человека.

IX Во всей обстановке бедной комнаты, заурядного логовища для одинокого от хозяев, было что-то неуловимо-значительное. Какой-то внезапный, странный, тоскливый беспорядок места, где есть умирающие.

На столе, среди книг и всякого обычного скарба, между коробкою папирос и недопитым стаканом чая, лежала слишком прямо положенная и, видимо, только что написанная записка. Ящик в столе был слегка выдвинут, и это почему-то особенно бросалось в глаза, словно в этом было что-то значительное.

А может быть, так показалось Клавдии Андреевне потому, что едва она увидела этот слегка выдвинутый ящик, как уже студент подошел к нему и, неловко сутулясь, стал шарить в нем.

Клавдия Андреевна с жадным любопытством ждала, что он вынет из ящика.

Настойчиво, как злое внушение, вместе с тяжелым стучанием крови в ее висках, повторялось одно, улично-обычное слово:

– Револьвер, револьвер.

О, оправдалось злое внушение, злое предчувствие. Студент отошел от стола, и в его руке Клавдия Андреевна увидела стальной блеск маленького, изящного, как детская игрушка, оружия.

Резким жестом свободной руки студент взъерошил свои упрямые кудри, и поднял револьвер к виску.

Глаза у него расширились. Рука странно колебалась в воздухе, устанавливая дуло револьвера на удобное положение.

Потом опустил руку, глянул в дуло револьвера, еще раз размашисто взъерошил волосы, крикнул отрывисто и громко:

– Баста!

И решительным движением взмахнул револьвером к голове.

Внезапный женский вопль заставил его дрогнуть. Всмотрелся.

X Порывистым движением обеих рук раздернув занавеску, Клавдия Андреевна отчаянно крикнула:

– Милый, милый! Зачем? Не надо!

Студент увидел, что незнакомая, некрасивая девушка лезет к нему в окно, неловко цепляясь руками за раму, задевая за что-то платьем, – неловкая, с кое-как сидящею на растрепанных волосах шляпкою, с лицом красным, взволнованным, несчастным, облитым слезами, искаженным рыдающими гримасами.

Лезет, такая смешная, забавная, заплаканная, и повторяет слезливо и жалобно:

– Миленький, не надо, не надо!

Студент сунул револьвер в ящик стола, бросился к окну и, бормоча что-то несвязное, помог нежданной гостье перелезть подоконник.

Полная возбуждениями последних дней, она бросилась к нему, обняла его и, плача, повторяла без конца:

– Милый, хороший, не надо, – живи, люби меня, живи, я тоже несчастная.

– Извините, – сказал студент, – вы успокойтесь. Может быть, чаю?

Клавдия Андреевна засмеялась, все еще плача. Говорила:

– Не надо, не надо, ничего не надо. И этой игрушки не надо. Вот, если вы дошли до того, что уже нечем жить, – душевно нечем, – то вот, и я тоже, и если мы захотим, разве нельзя, разве так уж совсем нельзя сотворить жизнь по нашей воле, и жизнь, и любовь, и смерть? Вот послушайте.

Рассказывала ему о себе долго, сбивчиво, подробно, откровенно по-детски. Все рассказала. И опять вернулась к обидам, жгущим сердце уколами тысячи пчелиных жал.

Смеясь и плача говорила:

– Он говорит, – морда, дохает туда же, – это, что я закашлялась от его махорки. А она говорит, – мордолизация. И оба смеются. Морда! Ну и пусть, и пусть!

Студент взъерошил свои лохмы, резким, привычным жестом вскинув руки как-то слишком вверх, и сказал утешающим голосом:

– Ну, это наплевать. Я тоже морда порядочная.

И вдруг засмеялись оба. И не было уже смертного томления в его глазах и в ее душе. Он подошел к ней близко, и обнял ее порывисто, и поцеловал звучно, весело и молодо в ее радостно дрогнувшие губы.

Сказал:

– Эту ерунду к черту!

И сердито захлопнул ящик стола.

И она целовала его и повторяла:

– Милый, милый мой! Люби меня, люби меня, целуй меня, – будем жить вместе, и умрем вместе.

“Легче вдвоём.

Если не сможем идти, Вместе умрём на пути, Вместе умрём”.

Впервые – в альманахе “Шиповник”, выпуск 12, СПб, 1910.

–  –  –

I В парке, в тени громадной липы, сидела дама лет около тридцати или более, изысканно, не по-деревенски, одетая. Дама занималась английским вышиваньем и порою вскидывала глаза с очень черными ресницами на семнадцатилетнего мальчика, который сидел возле нее и держал рабочую корзинку. Мальчик был бледноват, худ, тонок, некрасив, но чрезвычайно благовоспитан, изящен в манерах.

— Кузина, — говорил он, обращаясь к даме. — Я, право, не понимаю, как вы, человек свободный, решились похоронить себя на целое лето в такой глуши. Говорят:

Малороссия, Малороссия! А что за нравы, что за люди! Хорошо, что мы всю прислугу привезли из Петербурга. Мадмуазель Летрэ, гувернантка Али, впрочем, уже сбежала.

— Мадмуазель Летрэ, как я слышала, оставила ваш дом не только вследствие деревенской скуки, — обратилась кузина к своему собеседнику с лукавым взором.

Мальчик (его звали Поль) слегка покраснел, не умея скрыть самодовольной улыбки, и в замешательстве принялся пощипывать усики, которых не было.

— Да... Конечно. Мало ли что! Это престранная особа! У нас в правоведении такой тип называют... Pardon1, кузина, вот ваш клубок. Если б вы знали, кузина, как я дорожу вашим обществом! Вы здесь — оазис... Какой добрый ангел шепнул вам мысль приехать к нам гостить?..

— А правда, что вы ждете новую гувернантку?

— Да, папа давно послал в Киев, в контору... Воображаю, что это будет! — прибавил он с искренней досадой. — И зачем Але гувернантка? Все капризы папа. Взгляните: ей выезжать пора, а не с гувернантками.

По дорожке от дома к собеседникам приближалась девочка лет пятнадцати-шестнадцати.

Полная, крупная, даже грубоватая, она легко могла бы сойти за двадцатилетнюю, если б не ее совсем детский костюм: белое платье с шитьем, короткое, не закрывающее крепких, круглых ног, и распущенные волосы, перевязанные лентой.

— Что ты, Аля? — спросила ее черноволосая дама. — Ты чем-то недовольна?

Девочка нетерпеливо дернула плечом и опустилась на скамейку. В лице была недетская скука и досада.

— Сиверцев вчера не приехал, вот что, — подтрунил Поль над сестрой. — А сегодня, хоть и приедет — уж не то будет. Сегодня Аленька к новому начальству поступает.

Гувернантка явится новая...

— Э, мудрят, мудрят... — с раздражением заговорила девочка. — Ну, да все равно. Я с ней сидеть не буду. Я предупреждала, что это лишнее.

— А что, Сиверцев... он граф? — рассеянно спросила кузина, продолжая вышивать. — Да, знаю, граф. И у него, кажется, состояние хорошее?

— Прекрасное состояние! — подхватил Поль. — Я удивляюсь папа: он его так странно принимает. Одно имение здесь, по соседству, в Черниговской. Да еще имения...

— Жаль только, что он ужасно некрасив...

— Вы находите, кузина? — сказала Аля с небрежностью.

В эту минуту ей было даже не двадцать лет: она казалась ровесницей нарядной дамы с вышиваньем.

Кузина собрала работу и ушла. Поль хотел идти за нею, но она сказала, что жара утомила ее и что она пойдет к себе. Поль проводил глазами ее затянутую фигуру и свистнул.

День точно становился жарким. Белый куст жасмина благоухал приторно и надоедливо.

Песок дорожки обнажался от тканей. Снизу, от невиданного стоячего озера несло раздражающим, острым запахом тины и водяной плесени на горячем солнце.

Девочка сидела молча, сосредоточенно и серьезно сжав губы.

— Хорошо, что земли много, — выговорила она наконец, не обращаясь к брату, как бы про себя. — Когда земли много, особенно в здешних местах — это очень доходно.

Поль взглянул на девочку с невольным уважением.

— Молодец ты, Аля, — сказал он. — Умница. Даром что девочка. Мы с тобой оба не пропадем, пусть себе папа киснет, как хочет. А? Неверно я говорю?

Он полжил руку на плечо сестры. Она перевела на него большие серые, холодноватые глаза, в которых не было ничего детского, и небрежно улыбнулась, как будто хотела сказать: «Я-то не пропаду, а вот уж ты со своим цыплячьим телом — не знаю. Не отвечаю».

В это мгновение в конце дорожки показалась бегущая фигура девушки в розовом платье и переднике.

— Это Марфуша, — сказала Аля, мгновенно сдвигая брови. — Э, началось...

Марфуша так запыхалась, что в первую минуту не могла произнести ни слова. Это была очень хорошенькая девушка, худощавая, мало похожая на петербургских горничных, чистенькая, с широко расставленными карими глазами и тупым носиком. Марфуша была крестница самой барыни, училась в профессиональной школе и только полтора года тому назад была взята в дом ходить за Алей.

— Барышня, пожалуйте! — выговорила наконец Марфуша. — Приехала новая мадемуазель. Папаша вас зовут. Пожалуйте скорее.

Аля встала, не произнеся ни слова, и пошла к дому. Марфуша тоже хотела бежать, но Поль поймал ее за платье.

— Постой, постой, Марфочка. Куда ты? Расскажи, какая она, новая?

Марфуша засмеялась.

— Пустите, барин, ну что это? Идите лучше домой. Уж и гувернантка — красавица!

— Правда? Правда? Красивее тебя?

— Пустите! — сказала Марфуша так серьезно, что Поль тотчас же отнял руки. — Извольте идти домой. А гувернантка — ой, страшная! Отродясь не видала страшней!

— Ну, так я и знал! — с искренней горестью воскликнул Поль, ударяя себя по карманам, чтобы найти портсигар. Он курил, хотя еще неофициально. — Знал, что будет рожа! И все это папины штуки!

Марфуша убежала. Поль, лениво и досадливо насвистывая, пошел к дому небрежной походкой с перевальцем.

II В темноватой столовой, какие часто бывают в барских помещичьих домах, у края длинного стола сидела только что приехавшая гувернантка, а в некотором расстоянии от нее хозяин дома, Петр Васильевич Авилов, человек лет сорока пяти, высокий, худой, почти костлявый, сутулый. У него было болезненное лицо со впавшими, сердитыми глазами, борода и усы с сильной проседью, длинные и редкие, голос раздражительный. Он занимал довольно видное место, но вечно был в отпуску, вечно собирался в отставку и вообще его знали за человека с большими странностями. Жена, дама кислая и совершенно больная, ни во что не входившая, не покидавшая своей комнаты, давно махнула на него рукой. В Петербурге, как и в деревне, они зачастую не виделись по неделям.

Аля вошла в комнату, тяжело ступая, поцеловала руку отца, которого еще не видала, и, подойдя к гувернантке, присела.

— Mademoiselle...

— Madame... — поправила ее француженка.

— Madame Linot, вы знаете ваши обязанности, — проговорил Петр Васильевич пофранцузски. — Моя дочь знает свои. Я требую их точного исполнения. Слышишь, Аля?

Аля и глазом не моргнула. Она произнесла: «oui, mon per»2 таким тоном, как будто никогда ничего другого не говорила.

— А теперь ты проводишь madame в ее комнату.

Аля покорно встала. Отец, кивнув головой, ушел к себе. Гувернантка последовала за Алей.

В просторном деревенском доме с целым рядом приемных и барских комнат, высоких, красивых, всегда около коридора или черного крыльца есть закоулочки, крошечные комнатки с дешевыми обоями, с окном, выходящим на амбары и кухню. Такая комната была в авиловском доме и называлась «гувернанткиной». В ней всегда жили гувернантки.

Лучшей комнаты им не давали не из какого-нибудь дурного чувства, а просто по твердому убеждению, что ничего лучшего для гувернантки не требуется.

Сюда Аля проводила новоприбывшую. Пока она хлопотливо отцепляла ридикюль, развязывала ленты шляпы, Аля стояла у двери и рассматривала гувернантку своими холодноватыми, серыми глазами. Она уже знала, как надо действовать. О, совсем иначе, чем с m-lle Летрэ. Та была изящная, хитрая, расчетливая француженка. Аля держала себя с ней кошечкой... И они отлично понимали друг друга. Если б не глупая случайность с Полем, когда папа подслушал его и француженку в саду — эта удобная m-lle Летрэ и до сих пор была бы здесь.

— Вы знаете по-русски? — сказала Аля сумрачно и решительно, обращаясь к гувернантке.

— Да... Я понимаю... говорю... — произнесла та скверно, с дрожью в голосе. — Mais vous, mademoiselle, vous parlez franais, n'est ce pas?3 — Конечно, я говорю, но теперь я желаю говорить по-русски. Пожалуйста, запомните, что будет все, как я желаю. Вы будете говорить папа, что вы мною довольны. При нем мы станем показывать друг другу расположение. Без него — прошу мне не мешать в моих делах и делать то, что я прикажу. Поняли?

— Да... mademoiselle... Но я не могу... Я не знаю...

— Не можете? Тогда отвечаю вам, что через день вас здесь не будет.

Ужас отразился на лице гувернантки.

Аля это заметила и произнесла примирительным тоном:

— Лучше подумайте. Вам выгоднее. А теперь я вас оставлю пока. Bonjour, chre madame Linot4.

Она сделала реверанс, слегка улыбнулась, довольная собой, и вышла из комнаты.

Мадам Лино опустилась на стул. В лице ее теперь была окаменевшая злоба, привычная.

Шляпка лежала у нее на коленях. Мадам Лино было, вероятно, не больше шестидесяти лет, но казалась она старше. Костлявые плечи выставлялись углами из-под старой бархатной кофты прямого фасона, с обдерганным стеклярусом. Из ворота кофты выходила длинная, тонкая, желтая шея. Голова постоянно легко покачивалась на этой шее. Бандо зеленовато-черных, вероятно, крашеных волос гладко спускались на уши, открывая широкий пробор. Лицо узкое, с длинными продольными морщинами, с упавшим ртом и острым носом, с крошечными глазами под воспаленными веками без ресниц, выражало прежде всего безмерную усталость.

Мадам Лино знала, что ей почти невозможно найти другое место, потому что гувернанток берут молодых и сильных. Здесь — случайность. И она не могла ничего ответить этой дерзкой девочке.

Дверь тихо скрипнула. Мадам Лино вскочила, стараясь принять равнодушно приятный вид и удержать качание головы. В комнату, осторожно ступая, вошла Марфуша.

— Прикажете воды для умыванья? — спросила она, приглядываясь к гувернантке.

— Нет... Благодарю, спасибо, милая моя. Лучше потом, вечером.

— Вечером? Хорошо-с. Позвольте, я вам развяжу! — бросилась она к чемодану, опутанному веревкой, узлы которой напрасно силились развязать худые, длинные пальцы француженки.

Марфуша заметила сразу и дрожание головы на тонкой шее, и острый нос, и усталые глаза, но почему-то гувернантка теперь совсем не была ей страшна.

Живо развязав чемодан, Марфуша раскрыла его.

Мадам Лино торопливо бросила сверху черный платок и сказала, что она разберется сама.

Но Марфуша успела заметить там, между другими мелочами, метелку из перьев для пыли с очень длинной, выдвижной ручкой и странное, бледное, зеленое платье, шелковое.

Платье в особенности поразило Марфушу. «У эдакой старухи наряд такой богатый! — подумала она. — А бельишка почти не видать».

Мадам Лино отпустила Марфушу, которая сошла вниз, в людскую, очень задумчиво, забыв о воротничках, которые Аля велела ей выгладить.

III Вечер был сырой, ветреный. Едва разгуливалось после нескольких ненастных дней.

Большие звезды мигали кое-где между темными, быстро бегущими, разорванными тучами. На прямой аллее парка, в левой стороне, около малинника, мелькает белое платье Али рядом с маленькой, немного скорченной, фигурой графа Сиверцова. За ними, вдалеке, следует высокая, качающаяся тень: это — мадам Лино. Аля вышла из дому с нею, а потом приказала отстать, ходить сзади и не мешать. Мадам Лино ходит сзади, ветер задувает ей за широкий ворот бархатной кофты, к туфлям липнет сырая земля.

Граф Сиверцев ниже и худее Али, он жмется и устал, но хочет казаться молодцом. В шляпе и вечером ему кажется не более сорока пяти лет. Аля неузнаваема: голосок у нее тонкий, капризный, она слегка картавит и вся мягкая и грациозная, как котенок.

— Вы не устали, граф? — спросила она лукаво.

— О, нет... нет... дусинька... Что вы? С вами? Дусинька... деточка...

— Граф, отчего вы так жмете мою руку? Я заплачу... Знаете, мне очень нравится, что вы такой смелый... Ночью гулять любите... И ах, какой у вас чудный дом! Я забыть не могу!

Мы тогда ездили с папа ненадолго, и кроме того — папа не эстетик. А я обожаю стиль... Я не много понимаю, но меня чарует... В других имениях у вас такие же дома, граф? Ах, я вам призналась в своей слабости... Я так люблю... Аля так любит все красивое, изящное...

— Мм... деточка... — таял граф. — Такая деточка, и уже все понимает... Да вы меня совсем обворожите... Куколка... И не сердится... Милая какая...

— Пройдемте дальше, — вдруг торопливо шепнула Аля. — Туда, вниз... Здесь кто-то есть.

— Да гувернантка ваша...

— Нет, не она... А она может остаться.

И Аля скользнула в черную тень, увлекая графа.

Она не ошиблась. Мимо остановившейся мадам Лино, незаметной у ствола дерева, проходила другая парочка — Поль и закутанная в черное кружево кузина, тридцатилетняя дама, приехавшая в Авиловку на лето с надеждой, что в Петербурге забудут пока ее семейные неприятности.

— Кузина, кузина.. — шептал Поль. — Не отказывайте мне, вы не можете, я настаиваю, я требую...

— О Поль! — бессильно простонала кузина под черным кружевом.

Поль обнял ее затянутый стан.

— Сегодня в три, да? Да? — со свистом прошептал Поль. В голове у него смутно мелькали лица его товарищей в правоведении, их удивленные и уважительные взоры, когда он им скажет, что... бывает у такой-то, а она очень, очень хорошенькая женщина, муж с положением... Поль был крайне доволен собой и ранними удачами.

Мадам Лино не смела идти домой. Ей следовало вернуться с Алей, как она пошла, но Али не было. Она двинулась наудачу вперед, заметив что-то белое за кустами. И опять чей-то шепот донесся до ее слуха.

— Уйди ты, уйди, — умолял женский голос. — Что ты меня тревожишь? Я тебя не приманиваю. Любить тебя — что ж, люблю... А не приставай ты ко мне сейчас же со свадьбами... Подожди... Скучно мне...

— Чего же ждать-то, Марфа Тимофеевна? — возражал мужской хриповатый басок. — Дано слово — ну и конец. Вы, может, о деньгах сомневаетесь? Я вам расписку из сохранной кассы покажу. Приедем в Питер — сейчас квартиру наймем... У меня место в погребе готовое. Шикарный такой погреб. Квартира, обстановка... Ничего не пожалею.

Прислугу наймем... Уж это что же? Уж чего же вам еще?

— Да я ничего, — робко отвечала Марфуша. — Конечно, я вам очень благодарна должна быть, Аркадий Кузьмич... За ваше внимание...

— За любовь-с пламенную, Марфа Тимофеевна! Что я теперь? Лакей. Не больше того. А приедем в Питер, обвенчавшись, — сами по себе заживем. Уж чего же еще желать? Уж я и не знаю.

— Я ничего... Конечно, это весьма приятно... Ай, пустите меня! Тут кто-то есть.

Марфуша вырвалась из объятий своего жениха, лакея Аркадия, и очутилась на дорожке около мадам Лино.

— Батюшки! Да это вы! Что это вы тут в темень такую одни? Сейчас дождь пойдет.

— Я должна здесь. Барышня там... На прогулке...

— На прогулке. Это ее все с графом носит! Дела, нечего сказать! А тут человек мокни изза нее. Постой же, я их спугну...

И прежде чем ей могли возразить, она закричала пронзительно и тонко:

— Бары-шня-я! Домой прося-я-т!

Из темноты, совсем близко, вынырнула белая фигура.

— Что такое? Ты меня зовешь?

— Домой просят... Ужин подали...

— Прошу вас, пройдите к себе, мадам, — сказала Аля по-французски. — Если к вам постучатся — скажите, что мы вернулись вместе и я у себя. Я сейчас иду.

Марфуша взяла под руку мадам Лино и повела ее к дому. Она ощущала сквозь просыревший бархат кофты руку такую худую и костлявую, что, казалось, это была одна палка. Мадам Лино дрожала, и голова ее зловеще покачивалась.

Марфуша привела ее в ее каморку, зажгла лампу и открыла постель.

— Вот и ложитесь, — сказала она весело. — Замерзли? Ужинать-то принести вам? Или чаю, что ли? Согреетесь.

— Добрая девушка, — произнесла мадам Лино. В лице ее не было никакой ласковости, но что-то торжественное и совсем не отталкивающее. — Вот добрая девушка. Спасибо — благодарю. Ты, девушка, на мою дочь похожа. Такая же лицом красивая.

Марфуша вспыхнула от удовольствия. Она хотела выйти из комнаты, чтобы принести чай, но старуха подозвала ее к своему стулу и взяла за руку. Прикосновение холодных, костяных пальцев заставило вздрогнуть девушку. Ей было жутко, но хорошо, и мадам Лино совсем не была отвратительна и страшна, а мила, и ее слова о дочери трогали Марфушу.

Ты, девушка, мной любима за сердце и за то, что схожа с Мартой. Она была удивительная, Марта, о! Ты многого не знаешь. А теперь спасибо — благодарствуй. Я тебе потом подарю. От Марты подарю. Подумай, чего ты давно хотела. Я подарю.

— Благодарим-с, мне не надо-с, — проговорила Марфуша, глотая невольные слезы. Ей представилось, как худые, дрожащие пальцы будут рыться в чемоданишке, отыскивая для нее подарок. Но старуха уже замолкла, верно, задремала и, тихо покачивая головой, сидела на стуле. Глаза смотрели куда-то мимо Марфуши. И девушка скользнула вон, неслышно притворив дверь.

IV В людской, за длинным деревянным столом, при свете жестяной висячей лампы, собрались ужинать. Прислуга в Авиловку вся была привезена из Петербурга, кроме судомойки, унылой, худой и упрямой хохлушки, которая, между прочим, никак не соглашалась работать по пятницам, утверждая, что это грех. Остальная прислуга считала судомойку чином ниже и называла мужичкой. Упитанная кухарка Соломонида, розовая, здоровая и дельная баба, поставила на стол громадное блюдо с дымящейся бараниной. Килина, пожилая девушка, горничная барыни, отвернулась. Она кушала очень мало и жеманно попросила киселя. Аркадий сел на обычное место, около Марфуши. Аркадий имел очень приятную наружность и содержал себя, что называется, в порядке. В деревне он не носил фрака, костюм его был нов, рубашки свежи, подбородок вкусно и гладко выбрит.

На краю стола, на низенькой табуретке, сидел кучер Феогност, муж кухарки Соломониды.

Он был громаден, страшен, угрюм, со взъерошенной бородой. Говорил он редко, но, начав, долго не мог кончить. На него смотрели с опаской, хотя он дурного никому не делал, и удивлялись, почему барин к нему привязан: дело свое он вел спустя рукава и во всех отношениях был, что называется, человек неудобный. Жена его, Соломонида, смотрела на него не иначе, как со злым сокрушением — и совсем его не понимала.

— Что это у нас Марфа Тимофеевна загрустили в последнее время? — игриво, но ни к кому, собственно, не обращаясь, произнес Аркадий.

— Свадьбу долго не играешь, то и грустна, — отозвалась Соломонида, с сердцем подвигая Феогносту вторую краюху хлеба.

Аркадий молодцевато крякнул.

— Мы с нашим удовольствием, да вот барышни жеманятся. Какое слово прошлый раз сказали: скучно! Это что же значит-с: скучно?

— А то и значит, что скучно, — неожиданно проговорил, заворочавшись, Феогност. Голос у него был густой, внушительный, слегка глуховатый. — Верно, что скучно.

— Да что же скучно-то, позвольте узнать? — загорячился Аркадий. — В смысле чего же это тут?

— А в смысле того, что скучно, — упрямо повторил Феогност. — Эдакая, прости Господи, скука — зарез! Я вообще говорю, ну и к тебе тоже. Удивительный ты есть человек, Аркадий! Всякой дрянью веселишься, утешаешься. А вот Марфушка хорошее слово сказала: скучно. Это верно.

Марфушка встрепенулась. Она любила Феогноста и даже называла дяденькой.

— Я к тому сказала, дяденька, — проговорила она робко, — что Аркадий Кузьмич все насчет свадьбы... Ну что свадьба? Ну и после свадьбы все будем жить...

— Нет-с, уж извините, Марфа Тимофеевна! После свадьбы другое пойдет. Разве не докладывал я вам, что мы иной, счастливой, жизнью заживем? Квартира, обмеблировка...

— Квартира, обмеблировка! — вдруг со злостью передразнил Феогност. — Эка выпятил!

Подумаешь, обмудрил! Веселись, Марфа! Всю скуку руками развел. Черви мы ползучие, вот что!

Все на секунду замолкли.

— Это оттого Марфа Тимофеевна грустны, — начал опять Аркадий, — что их за новой мамзелью ходить приставили. А она страшная-престрашная. Тут наплачешься.

— Нет, неправда! — горячо заговорила Марфуша. — Никто меня не приставлял, я сама...

Она хорошая, чудная только... Вчера говорит мне: ты на мою дочь похожа, вылитая, говорит...

— Ишь, какая французинка у нас завелась черноглазая! — засмеялась Соломонида. — Смотри только, девка, ты с ней не очень... Я замечаю — тут не чисто дело...

— А что? — спросило несколько заинтересованных голосов.

— Да что... Я было не хотела говорить... Ведь не разберешь... Катря, — и она указала на худую судомойку, — давно в уши зудит: мамзель-то неспроста. Тут у нас, мол, гора такая вблизи.

— Говори толком! — заревел Феогност, ударяя могучей дланью по столу.

Соломонида вскипела.

— Чего заорал, мужик! Не боятся тебя! А мамзель эта Марфушкина — ведьма, вот что!

Все остолбенели. Аркадий хотел презрительно улыбнуться, но у него ничего не вышло.

— А о какой же ты горе путала? — спросил Феогност спокойно.

— А о такой же и горе. Откудова она, мамзель-то эта? Из Кеева. А в Кееве-то что? Лысая гора. Высоченная, говорят, такая гора, округ густые леса, непроходимые, а самая макушка голая, желтая. И на той горе по пятницам да под праздники собираются... Знаешь кто?

Простоволосые... Вот и Марфушкина мамзель туда шмыгает. Печка-то есть у нее в горнице? В трубу, очень просто.

— Брешешь ты, баба, — с сокрушением прорычал Феогност. — Эка сила в тебе дури!



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«УДК 511 Дата поступления 12 апреля 2011 г. Кутателадзе С. С. ТВОРЧЕСТВО ЛОМОНОСОВА НА ФОНЕ МАТЕМАТИКИ. Новосибирск, 2011. 10 с. (Препринт / РАН. Сиб. отд-ние. Ин-т математики; № 264). Kutateladze S. S. Lomonosov’s Contribution Against the Background of Mathematics Краткое обсуждение влияния математиков и их идей на творчество Михаила Васильевича Ломоносова в связи с трехсотлетием со дня его рождения. This is a short overview of the inuence of mathematicians and their ideas on the creative...»

«ЕЖЕКВАРТАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ Закрытое акционерное общество «Ипотечный агент АИЖК 2008-1» Код эмитента: 68420-H за 1 квартал 2013 г. Место нахождения эмитента: 125171 Россия, город Москва, Ленинградское шоссе 16 А стр. 1 оф. этаж 8 Информация, содержащаяся в настоящем ежеквартальном отчете, подлежит раскрытию в соответствии с законодательством Российской Федерации о ценных бумагах У.Т. Головенко Генеральный директор ООО «ТМФ РУС», осуществляющего подпись полномочия единоличного исполнительного органа...»

«Последние новости в сфере лечения ВИЧ-инфекции Дайджест ВБО «Всеукраинская сеть людей, живущих с ВИЧ» Выпуск 4 Дайджест подготовлен аналитическим отделом Всеукраинской сети ЛЖВ au@network.org.ua Содержание 10 революционных достижений, изменивших ход эпидимии ВИЧ/СПИД Повышение приверженности к АРТ среди молодежи и подростков Сравнение применения ранней ограниченной во времени АРТ с отсроченной АРТ среди новорожденных Новые подходы в лечении ко-инфекции ВИЧ/гепатит С 10 революционных достижений,...»

«Том 7, №2 (март апрель 2015) Интернет-журнал «НАУКОВЕДЕНИЕ» publishing@naukovedenie.ru http://naukovedenie.ru Интернет-журнал «Науковедение» ISSN 2223-5167 http://naukovedenie.ru/ Том 7, №2 (2015) http://naukovedenie.ru/index.php?p=vol7-2 URL статьи: http://naukovedenie.ru/PDF/167EVN215.pdf DOI: 10.15862/167EVN215 (http://dx.doi.org/10.15862/167EVN215) УДК 338.48 + 338.46 Шлапак Вера Сергеевна ФГБОУ ВПО «Российский государственный университет туризма и сервиса» Россия, г. Пушкино1 Старший...»

«Документы для открытия виз в Чехию Генеральное консульство Чешской Республики во Львове: Волынская, Ивано-Франковская, Львовская, Закарпатская, Ровненская, Тернопольская и Чернивецкая области ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ: 1. Заграничный паспорт. АККУРАТНЫЙ заграничный паспорт (срок действия не менее 120 дней на момент возвращения из тура) с наличием свободного разворота или двух страниц для визы. Если у туриста ДВА заграничных паспорта, нужно предоставить ксерокопию второго паспорта. НЕ принимаются в...»

«УТВЕРЖДЕНО Решение Совета директоров ОАО «Белгазпромбанк» 20.02.2015 протокол №1 ПРОСПЕКТ ЭМИССИИ облигаций ОАО «Белгазпромбанк» тридцать третьего и тридцать четвертого выпусков Наименование эмитента на русском языке: полное — Совместное белорусско-российское открытое акционерное общество «Белгазпромбанк»; сокращенное — ОАО «Белгазпромбанк». Наименование эмитента на белорусском языке: полное — Сумеснае беларуска-расiйскае адкрытае акцыянернае таварыства «Белгазпромбанк»; сокращенное — ААТ...»

«Перечень новых методических и нормативных документов в области контроля объектов окружающей среды № Шифр и наименование документа Обозначение Дата ввода в п/п заменяемого документа действие ВОДА 1. ГН 1.2.3111-13 взамен Гигиенические нормативы содержания 21.10.2013 г. пестицидов в объектах окружающей среды ГН 1.2.2701-10 (перечень) 2. ГОСТ 32580-2013 01.07.2014 г. Пара-крезол. Определение содержания в Впервые водной среде 3. ГОСТ 32581-2013 01.07.2014 г. Орто-крезол. Определение содержания в...»

«Инструкция Как начать обучение в Академии TEZ TOUR Данная инструкция поможет Вам начать обучение в Академии TEZ TOUR и разобраться во всех кнопках и переходах в системе СОДЕРЖАНИЕ Академия TEZ TOUR.. Регистрация... 3 Вход на сайт Академии TEZ TOUR.. Вид главной странички Академии TEZ TOUR.. Меню «Мое обучение».. Меню «Мои результаты».. Учебный курс... Просмотр видео-лекции (SCORM-курс).. Прохождение вступительных и финальных тестов. Обратная связь студентов: опрос и форум.. АКАДЕМИЯ TEZ TOUR...»

«LEADERSHIP IN EARLY Edited By VE IJ O NIVAL A & CHILDHOOD EDUCATION E EVA H UJ A L A Cross-cultural perspectives Department of Educational Sciences and Teacher Education, Early Childhood Education, University of Oulu OULU 2002 EDITED BY VEIJO NIVALA & EEVA HUJALA LEADERSHIP IN EARLY CHILDHOOD EDUCATION Cross-cultural perspectives O U L U N Y L I O P I S TO, O U L U 2 0 0 2 Copyright © 2002 University of Oulu, 2002 ISBN 951-42-6853-9 (URL: http://herkules.oulu.fi/isbn9514268539/) ALSO AVAILABLE...»

«DJ Forex DJ Stocks DJ Commodities Совместный проект крупнейшего мирового агентства новостей Dow Jones Newswires и российского информационного агентства «ПРАЙМ» DJ Forex | DJ Stocks | DJ Commodities Круглосуточные новостные потоки по международным товарным, валютным и сырьевым рынкам на русском языке 1000 сообщений с сутки на лентах Dow Jones Полный доступ к новостным лентам Dow Jones позволяет следить за ситуацией на мировых финансовых рынках в режиме реального времени. Новостные сообщения...»

«РОССЕЛЬХОЗНАДЗОР ИНФОРМАЦИОННО-АНАЛИТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ЭПИЗООТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В СТРАНАХ МИРА №233 28.10.15 Официальная Украина: африканская чума свиней информация: МЭБ Украина: африканская чума свиней Украина: африканская чума свиней Комментарий ИАЦ: Кумулятивная эпизоотическая ситуация по АЧС на территории Украины на 29.10.2015 г. Румыния: блютанг Малайзия: бешенство Опустошающий характер АЧС в Европе требует объединения Страны мира усилий Заболеваемость АЧС в Эстонии идет на спад, но весной...»

«Руководство по разработке законодательства, касающегося универсальных конвенций и протоколов о борьбе с терроризмом Управление Организации Объединенных Наций по наркотикам и преступности Организация Объединенных Наций V.03-85628 Руководство по разработке законодательства, касающегося универсальных конвенций и протоколов о борьбе с терроризмом Управление Организации Объединенных Наций по наркотикам и преступности Организация Объединенных Наций Нью-Йорк, 2003 год Примечание Условные обозначения...»

«Бабушка Соломония в восточнославянских заговорах и источники ее образа1 Алексей В. Юдин, Гентский университет (Бельгия) Русские заговоры от бессонницы и крика младенцев уже достаточно хорошо исследованы. См., например, работы (Виноградова 1993) и (Агапкина 2006)2. Неоднократно рассматривались и заговоры от грыжи младенца, а также на облегчение родов. Однако один из характерных персонажей этого цикла магических текстов, некая бабушка или матушка с целым рядом схожих имен (Соломония, Соломонида,...»

«263 МАТЕМАТИЧНІ МЕТОДИ, МОДЕЛІ ТА ІНФОРМАЦІЙНІ ТЕХНОЛОГІЇ В ЕКОНОМІЦІ А.А. Загорулько ССП – ИНСТРУМЕНТ ПРИНЯТИЯ ЭФФЕКТИВНЫХ УПРАВЛЕНЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ В статье предложен подход к выполнению наименее формализованных и наиболее сложных этапов создания системы сбалансированных показателей (ССП), а также рассмотрены процедуры подбора показателей и определения причинно-следственных связей в условиях реального предприятия. Ключевые слова: система сбалансированных показателей, управление эффективностью,...»

«Бизнес-аналитика в финансовом секторе: мировая практика Сергей Македонский, Country Manager Forrester Russia 08 ноября 2012 г. 15 крупнейших ИКТ рынков в 2012 г. 15 самых быстрорастущих рынков в 2012 г. «Технологическое колесо» Forrester: структура рынка ИКТ в 2012 г. Динамика и прогноз рынка ИКТ до 2013 г. BRICTSAM – максимальный рост Приложения и middleware – максимальный рост Облачные и Смарт-технологии «двигают» рынок ПО Forrester finds BI market and technology mature and successful....»





Загрузка...


 
2016 www.os.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Научные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.