WWW.OS.X-PDF.RU
БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Научные публикации
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |

«ДЕВИАНТНОЕ ПОВЕДЕНИЕ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: алкоголь, наркотики, молодежный экстремизм (концепции и исследования) МОСКВА ...»

-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования и науки Российской Федерации

ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ РАН

Кубанский Государственный Университет

ДЕВИАНТНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ:

алкоголь, наркотики, молодежный экстремизм

(концепции и исследования)

МОСКВА

УДК 316.62: 178.1 (075.8)

ББК 60.524.258. я 73

Д 255 Печатается по решению Ученого Совета Института социологии РАН Ответственные редакторы Т.А.Хагуров, М.Е.Позднякова

Рецензенты:

В.Д. Шапиро доктор экономических наук, профессор, главный научный сотрудник ИС РАН Г. Х. Азашиков доктор философских наук, профессор Д 255 Девиантное поведение в современной России: алкоголь, наркотики, молодежный экстремизм (концепции и исследования)/ Т. А. Хагуров, М. Е. Позднякова, В.Н.Ракачев, Л. Н. Рыбакова, Т.В.Чекинева, А.П.Резник, С.Ю.Любин, Е. А. Войнова, Н.В.Мелешко, Н. Е. Хагурова / – М.: Институт социологии РАН. 2014. – 200 с.

ISBN 978-5-89697-244-0 В коллективной монографии обобщаются результаты теоретических и эмпирических исследований проблем потребления психоактивных веществ и молодежного экстремизма.



Адресуется социологам, психологам и педагогам, управленцам социальной сферой, сотрудникам правоохранительных органов и всем интересующимся проблемами девиантного поведения подростков и молодёжи в современной России.

УДК 316.62: 178.1 (075.8) ББК 60.524.258. я 73 В оформлении обложки использована литография Маурица Эшера «Предопределение»

ISBN 978-5-89697-244-0 © Институт социологии РАН, 2014 © Кубанский государственный университет, 2014

С ОДЕР ЖАНИЕ

Введение: актуальные направления исследования девиантного поведения в современной России (Т. А. Хагуров)

Часть 1. Алкоголь и наркотики:

практики потребления в современной России

1.1. Тенденции трансформации наркоситуации в современной России (Т.А.Хагуров, М.Е.Позднякова) ……………………………. 12

1.1. Антиалкогольная политика и алкогольное поведение населения (М.Е. Позднякова, Л.Н. Рыбакова, Т.В.Чекинева)…………….. 21

1.2. Наркополитика запретов и реалии наркотизации в молодежной среде (Л.Н. Рыбакова)………………………………… 36

1.3. К проблеме употребления психоактивных веществ пожилыми людьми (М.Е.Позднякова, Т.В.Чекинева)……………………… 58

Часть 2. Молодежный экстремизм и радикализм:

от попыток концептуализации к исследованиям

2.1. Где искать истоки молодежного экстремизма: роль государственной образовательной политики (Т.А.Хагуров, Н.Е.Хагурова)………………………………………………………. 81

2.2. Эксперты о распространении экстремистских настроений в молодежной среде (Т.А.Хагуров, В.Н.Ракачев, Е. А. Войнова)………………………………………………………… 95

2.3. Межнациональные отношения и конфликты в молодежной среде: опыт эмпирического исследования (Т.А.Хагуров, А.П.Резник, Е.А.Войнова)………………………………………….. 135

2.4. Психология экстремизма, терроризма: мотивы и особенности /на примере раскрытых преступлений в Краснодарском крае/ (С.Ю.Любин) ………………………………………………………… 152

2.5. Подростковые девиации в контексте микроклимата семьи (Н.В.Мелешко)………………………………………………………… 163 Заключение: «Эффект Люцифера» в масштабах социума или исследования социального зла, как способ противодействия ему (Т.А.Хагуров, Н.Е.Хагурова) ……………………………………….. 176 Библиография ………………………………………………………. 189 Сведения об авторах …………………………………………………. 199

ВВЕДЕНИЕ:

актуальные направления исследований девиантного поведения в современной России Характерной чертой российской социальной действительности последних десятилетий стало увеличение масштабов и форм разнообразных девиаций на всех уровнях: социально-институциональном, социально-психологическом, личностно-психологическом. Социальная фактография, подтверждающая этот тезис огромна. Это и девиации в сфере межполовых отношений, угрожающие репродуктивному здоровью нации, в том числе огромное (более 1 млн. в год) количество абортов. И количественный и качественный рост уровня душевого употребления алкоголя (является одним из самых высоких в мире), в том числе кратное увеличение масштабов подросткового и женского алкоголизма. И угрожающие масштабы наркопотребления. И один из самых высоких в мире уровень самоубийств среди подростков. И кратное увеличение масштабов преступности, в том числе «беловоротничковой». В общем, простое изложение лишь основных фактов, иллюстрирующих масштабы распространения девиаций в современной России (где очень своеобразно проявляются общемировые тенденции) потребует отдельной монографии [См.: На пути к преступлению, 2012, с.9].

Фактически мы наблюдаем глубокий кризис институтов социального контроля и социальных регуляторов вообще.

Соответственно, сегодня в обществе в целом и в системе социального контроля в особенности существует явно артикулируемый запрос на создание и внедрение эффективных механизмов социальной регуляции: антикоррупционных и правоохранительных, профилактических и коррекционных, финансовых и правовых, и т.д. При этом общая позиция практиков (из власти, образования, МВД и т.д.) является подчеркнуто прагматичной и в обращении к потенциалу социальных наук звучит так: «не надо нам пустой теории, дайте работающие технологии и механизмы».

Совершенно ясно так же, что в сложившихся социокультурных условиях никакие механизмы и технологии не будут работать эффективно. Это можно проиллюстрировать на примере самого, наверное, известного (и – подчеркнем – очень грамотно и последовательно внедренного в социальную практику) антикоррупционного механизма – ЕГЭ. Основной аргумент в пользу ЕГЭ – высокий уровень коррупции при поступлении в ВУЗы. В результате – что ни год, мы наблюдаем череду коррупционных скандалов вокруг ЕГЭ.





Это вполне закономерно.

Для пояснения приведем другой пример: введенный во многих регионах России (инициатором был Краснодарский край) «детский комендантский час» - запрет на нахождение несовершеннолетних вне дома без сопровождения взрослых после 22.00. Этот закон может загнать детей домой. Но может ли он заставить родителей любить детей и заниматься ими? Ответ, думается очевиден.

Любые внедряемые сегодня механизмы (правовые или экономические) не будут эффективно работать в силу глубочайшго социокультурного кризиса, суть которого может быть выражена с помощью следующей базовой метафоры.

Представим общество в виде бочки, внутрь которой налита вода человеческих страстей, потребностей и желаний.

Стенки бочки – это базовые социальные регуляторы: мораль, религия, семья, традиция и культура вообще (в первую очередь массовые виды искусства). Эти стенки скреплены железными обручами Права и Экономики. Когда стенки бочки по какой-то причине сгнили, то сколько ни одевай сверху обручей – правовых механизмов – бочка все равно будет протекать: страсти и желания вырвутся наружу. Что мы и наблюдаем последние 20 лет.

Такое состояние общества может быть концептуализировано как кризис идеального [Хагуров, 2010]. Если коротко, то суть этого кризиса сводится к прагматической деформации мотивов людей – участников социальных практик.

Люди, участвующие в практиках, руководствуются двумя видами мотивов: «эгоистическими» и «идеальными».

–  –  –

К эгоистическим мотивам относятся: а) стремление к материальному успеху, деньгам; б) карьерные мотивы; в) специфическое удовольствие, получаемое человеком от сознания собственной компетентности. Относительно последнего нужно пояснить – то, что обычно называют самореализацией, может иметь различную внутреннюю доминанту.

Сравните: «я делаю это», «я делаю это», «я делаю это». В первом случае налицо самореализация нарциссического типа (когда в центре я любимый), во втором и третьем – самореализация аскетическая, когда ведущим мотивом становятся любовь к самой деятельности или смысл этой деятельности.

Эгоистические мотивы могут проявляться как по отдельности (в форме экономической, социальной или нарциссической доминантности), так и в комплексе, когда все три группы мотивов проявляются одновременно. Хотя, обычно в реальности наблюдается доминирование какого-то одного эгоистического мотива. Здесь нужно сделать принципиальную оговорку, позволяющую избежать ненужной ценностной нагрузки: эгоистические мотивы абсолютно нормальны.

Нормальны ровно в том смысле, в каком каждый нормальный человек стремится получать за свою работу деньги, продвигаться по службе и получать удовольствие от своей работы. И остаются нормальными эти мотивы ровно до тех пор, пока у человека сохраняется пространство другой – идеальной – мотивации.

Идеальные мотивы – это мотивы Любви и Смысла и вытекающей из них аскетической самореализации, сфокусированной не на себе любимом, а на любимом деле и/или его значении. Нужно подчеркнуть, что мотивы Любви и Смысла

– это отнюдь не «лирика». Любовь к тому, чем занимаешься,

– необходимое условие приобретения профессионализма в сложных видах труда. Например, труда педагога, управленца, врача, чиновника и т.п. Смысл – т.е. осознание значимости своего труда – важнейшее условие нормального функционирования тех отраслей деятельности, которые связаны со словом «служение», например «государственная служба», «военная служба», «социальная служба». Без развитой смысловой мотивации сотрудники этих служб попросту не могут эффективно работать.

Принципиальное замечание: вышеприведенная схема представляет собой не более чем аналитическую модель. В реальности мотивационное пространство личности всегда сложносоставно и мотивы «эгоистические» и «идеальные»

переплетены в нём непростым образом. На практике это означает, что человек, как правило мотивирован обоими группами мотивов: т.е. одновременно стремиться и заработать деньги, и любит свою работу, и старается продвинуться по служебной лестнице и реализовать смысл и т.д. Но при этом обычно существует мотивационная доминанта, акцентирующая устремления личности на «эгоистическом», либо «идеальном» полюсе.

Эгоистическое и идеальное пространство мотивации организованы по-разному. Если эгоистические мотивы относительно независимы друг от друга, то мотивы идеальной группы – тесно связаны и, как правило, сопутствуют друг другу.

В нормальном случае в пространстве мотивации личности присутствуют обе группы мотивов, достаточно сложно сопряженные между собой. При этом мотивы эгоистические обычно оказываются более «естественными», «самозапускаемыми» по сравнению с мотивами идеальными, требующими специального взращивания. Поэтому традиционно в школе (и средней и высшей) делался акцент на мотивации идеальной, при неявном допущении того, что эгоизм сам себя воспитает и проявит.

Трагедия не только школы, но и всего российского общества последних десятилетий связана с тем, что идеальное пространство мотивации оказалось почти полностью разрушенным, как на индивидуальном, так и на макро- уровне. Сегодня огромное количество выпускников школ и вузов обладают частично или полностью разрушенной идеальной мотивацией при практически полном доминировании мотивации эгоистической. Результат – постепенный социальный коллапс (распад), когда в обществе накапливается некое критическое число (какое конкретно, сказать трудно, но оно, безусловно, есть) носителей разрушенной идеальной мотивации, то общество начинает идти в разнос. Учителя перестают учить, врачи – лечить, правоохранители – охранять право, чиновники управлять государством. Вместо этого все начинают использовать свою сферу профессиональной деятельности как ресурс удовлетворения эгоистических амбиций стяжательства, карьеризма и нарциссизма.

Системный социальный распад – это масштабное разрушение ключевых социальных практик – права, здравоохранения, управления, обеспечения безопасности и т.д. Фактически начальная стадия этого процесса разворачивается на наших глазах последние 20 лет с различной интенсивностью, большей в 1990-е гг. и меньшей (но неотменяемой!) в 2000-е гг.

Указанные процессы обостряются кризисом ключевых институтов социализации, прежде всего семьи, школы и искусства. Кризис семьи давно стал избитой темой, но наиболее тревожные его формы являются наименее обсуждаемыми.

Это прежде всего потребительская деформация так называемой «нормальной» семьи. Семьи, где есть оба родителя, где нет явной асоциальности (что не означает отсутствия скрытой), где о ребёнке заботятся. Но забота эта главным образом сводится к материальной стороне жизни (одежда, игрушки, учёба), при этом детско-родительская близость разрушена потребительскими практиками: папа в своём интернете, ребёнок в своём, мама смотрит телевизор. Реальное время общения членов семьи сокращается до минимума, большую же его часть они, физически находясь рядом, пребывают каждый в своём информационном пространстве. Фактически это ситуация «виртуального исчезновения» значимых взрослых в семье.

Следствием деформации детско-родительских отношений в семье становится рост детско-подросткового одиночества, что провоцирует, во-первых, высокий уровень подросткового суицида, а во-вторых – рост разнообразных аддикций, в том числе информационных (зависимость от социальных сетей и т.п.).

Превращение образования из сферы воспитания «разумного, доброго, вечного» в сферу услуг имеет фатальные последствия как для собственно образования, так и для воспитания. Вслед за родителями учителя перестают быть значимыми взрослыми, превращаясь в «поставщиков образовательных услуг», что означает разрушение подлинно продуктивных, основанных на любви и иерархии детскоучительских отношений. В результате, школа фактически лишается возможности выступить в роли социального компенсатора семейных дисфункций, что хотя бы отчасти получалось у неё в советское время.

Наконец, отчетливо проявляется нормативная инверсия массового искусства, являющаяся следствием разрушения идеального начала в культуре. Массовое искусство традиционно выступало одним из значимых агентов социализации, транслятором идеальных ценностей. Однако сегодня в нем преобладет опасная тенденция заигрывания с «принципом удовольствия» массового зрителя и читателя – стремление предложить ему новые и «щекочущие» зрелища и сюжеты.

Одним из таких завлекающих приёмов является переворачивание ценностей с ног на голову, рокировка «плохих парней»

с «хорошими». Традиционный герой – обаятельный защитник социально-значимых ценностей уступает место новому герою – симпатичному негодяю, который и становится образцом для подражания сегодняшних подростков, да и взрослых.

Параллельно с утратой обществом идеальной мотивации и погружением в потребительские практики происходит неуклонное нарастание того, что В.Франкл называл «экзистенциальным вакуумом»: невротически вытесняемой, но явно ощущаемой утратой смысла существования. Такое состояние общества имеет, как правило несколько индикаторовследствий, отчетливо улавливаемых эмпирически. Это, вопервых, увеличение процента самоубийств, особенно среди молодежи. Во-вторых, это увеличение уровня потребления психоактивных веществ и аддиктивного поведения вообще (включая различные формы информационноразвлекательных аддикций). В-третьих, восприимчивость общества и его отдельных групп (молодежи, в первую очередь) в радикальным и экстремистским идеологемам и движениям.

В предлагаемой читателю коллективной монографии ученых Института социологии Российской Академии наук и Кубанского государственного университета мы постарались систематизировать результаты наших последних теоретических и эмпирических исследований перечисленных выше процессов. Прежде всего, потребления наркотиков и алкоголя различными социально-демографическими группами и межнациональной конфликтности и экстремизма, представляющими сегодня, на наш взгляд, главные угрозообразующие факторы социальной динамики.

Делая акцент на проблемах молодежи, хотелось бы подчеркнуть, что перечисленные девиации свойственны всем социально-демографическим группам, включая людей среднего и старшего возраста. Возникает особый фокус девиантологического анализа: девиантология пожилого и старческого возраста, исследующая, например, наркопотребление и интернет-аддикции (включая зависимость от порносайтов и социальных сетей) пожилых людей. Это очень тревожный симптом возрастной десоциализации: старшие утрачивают свою роль воспитателей и наставников и следуют за молодежью в её пороках.

Мы убеждены, что такого рода исследования сегодня нужны, а их результаты требуют развернутого междисциплинарного обсуждения учеными и практиками, совместно размышляющими и работающими над проблемой социального оздоровления нашего общества. Надеемся, что свой скромный вклад в подобные размышления и обсуждения внесет и наша монография.

–  –  –

Часть 1. Алкоголь и наркотики:

практики потребления в современной России

1.1. Тенденции трансформации наркоситуации в современной России Сегодня в сфере наркопотребления происходят мало заметные внешне, но весьма существенные трансформации.

Наряду с «низовым» наркопотреблением (тяжелые формы зависимости, приводящие к маргинализации, статусноролевым и личностным дисфункциям) все большее распространение получают «новые» формы – т.н. статусное и рекреативное наркопотребление. В первом случае субъект потребления – это представители верхнего среднего класса, состоятельные люди, «золотая молодежь». Основной мотив здесь – поддержка статуса, следование моде. Во втором контролируемое рекреативное потребление (время от времени, чтобы расслабиться), субъект – средний класс, работающие профессионалы. На первый взгляд это «цивилизованные» формы потребления наркотиков, почти не причиняющие вреда личности и обществу в сравнении с «низовыми».

Используются обычно «легкие» и «средние» наркотики, потребление носит эпизодический (на ранних стадиях, которые могут продолжаться несколько лет) характер. Как правило, субъекты этих форм наркопотребления не считают себя наркоманами, ведут активный образ жизни, часто заботятся о своем здоровье. Негативные последствия такого наркопотребления для здоровья значительно отсрочены во времени (до 10 лет и более), а социальные дисфункции могут почти не наблюдаться и/или протекать полностью латентно.

Однако, мы полагаем, что избежать негативных последствий «цивилизованного» потребления наркотиков невозможно. Эти последствия проявляются во-первых, в частичном постепенном разрушении личности и психического здоровья, особенно в сфере взаимодействия ценностнонормативных и волевых компонентов психики. Во-вторых, потребление новых рекреационных наркотиков в раннем подростковом и молодом возрасте может перерасти в тяжелую зависимость, например, в героиновую, даже если молодые люди негативно высказываются о своих сверстниках, употребляющих тяжелые наркотики.

Соответственно, наряду с эмпирическим описанием и выявлением закономерностей динамики указанных «новых»

форм наркопотребления, встает задача теоретического осмысления этих явлений, создания объяснительных моделей, позволяющих разрабатывать технологии профилактики и контроля «мягких» форм потребления наркотиков («soft drugging»). Эти формы становятся «труднообъяснимыми» с позиций существующих теоретических подходов, созданных по большей части в середине ХХ века и хорошо объясняющих обычное «низовое» потребление наркотиков. Настоящая статья связана с попыткой выявления этих трудностей и поиском возможных ресурсов развития теории «мягкого»

наркопотребления. Нам представляется, что эти ресурсы могут быть обнаружены как за счет расширения использования существующих теоретических подходов, так и привлечения новых.

Основные социологические модели, объясняющие различные виды аддиктивного поведения восходят к работам Р.К.Мертона и А.Коэна и, соответственно, строятся вокруг либо теории социального напряжения (strain theory), либо субкультурного подхода, либо на стыке этих теоретических направлений.

Теория Р.Мертона позволяла эффективно объяснить причины высокого уровня преступности в развитых индустриальных обществах, нацеливающих своих членов на успех и высокий уровень благосостояния, но ограничивающих многих из них в достижении этих целей. Весьма высоким оказался и гносеологический потенциал этой теории в объяснении и «низовых» форм аддиктивного поведения – алкоголизма и наркомании. Их объяснение вполне укладывалось в логику «отступающего», либо «мятежного» поведения. В первом случае – это поведение аутсайдеров, лишенных доступа к социально-значимым ценностям. Наркопотребление в этом случае рассматривается, как средство психологической компенсация ощущения социального проигрыша, жизненной неудачи. Именно так совершенно справедливо трактовалось наркопотребление социальных низов, получавшее распространение преимущественно в трущобах крупных городов США и Европы в середине ХХ века. Во втором – речь идет о радикальном отказе от социальнозначимых ценностей как таковых и создании «альтернативных» ценностей, главным образом - гедонистических («sex, drags, rock-n-roll»). Эта модель вполне удовлетворительно объясняла всплеск наркопотребления в субкультурах типа «битников», «хиппи» и т.п., активно заявивших о себе с 60-х гг. ХХ века.

Разумеется, теория напряжения сталкивалась с гносеологическими ограничениями. Прежде всего, связанными с тем, что объясняя причины различных видов девиантности, она ничего не говорит относительно их сущности. Вопросы типа «Почему желательно следовать данным культурным целям, а не отклонятся от них?» выпадают из поля зрения этой теории. Аналогичным образом неясно как оценивать (и возможно ли это вообще) различные виды отклонений от социальных ценностей и норм. Скажем, такие разные виды поведения как уход в монастырь и в общину хиппи-наркоманов представляются в свете теории напряжения разновидностями мятежа. Однако можем ли мы дифференцировать эти виды поведения и на каком основании неясно. Наконец, насколько «нормальны» сами культурные цели? Можно ли считать нормальным такое состояние общества, когда главной целью большинства его членов становятся обогащение и рост благосостояния?



Другим мощным направлением в объяснении девиантности вообще и наркопотребления в частности стала субкультурная теория, ориентирующая внимание исследователей на внутренние смыслы, ценности и нормативные механизмы девиантных субкультур. Родоначальником этого направления принято считать Т.Селлина, опубликовавшего в 1938 году работу «Конфликт культур и преступность». В этой работе он рассматривал в качестве криминогенного фактора конфликт между культурными ценностями различных сообществ [Селлин, 1966; 27-38]. На основе теории Т.Селлина американский социолог А.Коэн разработал свою концепцию субкультур [Cohen, 1955].

Работы А.Коэна и Т.Селлина считаются классическими для субкультурных исследований причин наркопотребления.

Интересные дополнения и интерпретации ряда положений этой теории (не изменяющие, однако, базовых методологических предпосылок) представлены в концепциях У.Миллера и Т.Фердинанда [см.: Шнайдер, 1994; 283-290]. Потребление наркотиков в свете этого подхода рассматривается, как одна из форм желательного для индивидов, принадлежащих к определенным субкультурам, поведения, принимающего в ряде случаев ритуально-ценностный характер: «знакомство», «сопричастность», «солидарность» и т.п. Субкультурный подход позволяет учитывать внутренние мотивы и смыслы более или менее «организованного» наркопотребления, пусть даже эта «организованность» принимает формы очень «рыхлых» и аморфных субкультурных образований, как например сетевые сообщества. Именно в рамках этого подхода был в значительной степени выдержан исследовательский проект «Девиантное поведение и Интернет», реализованный сектором девиантного поведения ИС РАН в 2008 г. [Девиантное, 2008].

Интересные результаты дает соединение положений субкультурного подхода и теории напряжения. Это позволяет построить типологию девиантных субкультур, в зависимости от доминирования того или иного типа девиантного поведения (по Р.Мертону) в той или иной субкультуре. Как правило, к таким формам поведения относят, во-первых, «инновацию», лежащую в основе субкультуры оргпреступности и наркоторговли, как «альтернативных форм бизнеса».

В числе последних наиболее интересных западных исследований этого направления следует отметить работу А.Гофмана «Преступность – бизнес другим путем» [Гофманн, 2010]. Вовторых, это «мятежное» поведение, лежащее в основе антисоциальных контр-культур – от панков до профессиональной преступности. Последнюю, опирающуюся на специфические криминальные ценности, т.н. «понятия», не нужно путать с организованной, опирающейся на ценности экономической эффективности. И наконец, субкультуры аддиктов различных типов от «классических» наркоманов до «геймеров», ассоциируют обычно с «отступающим» поведением.

Нам представляется, что в сегодняшних социокультурных условиях эта типология может быть расширена за счет еще одного мертоновского типа, ранее практически не использовавшегося для описания различных форм девиаций и в частности, потребления наркотиков. Речь идет о мертоновском «ритуализме». Обычно этот вид поведения трактуется как разочарование в возможности достичь социальножелательных ценностей при сохранении социальножелательного поведения. Таким образом объяснялись «нормативные» формы социального аутсайдерства, те, которые в американской культуре ассоциируются с «лузерством» (от англ. lose – проигрывать, отставать). Однако, оставаясь в рамках мертоновского подхода вполне можно расширить трактовку «ритуализма» и применить ее к анализу «мягких»

форм социальных девиаций, одной из разновидностей которых является и «мягкое» наркопотребление. Дело в том, что заданная Мертоном система социальных координат: социально-значимые ценности - средства их достижения - индивидуальное поведение, вполне может применятся к анализу различных форм потребительской деформации поведения индивидов в современном обществе, при этом господствующей формой поведения оказывается именно ритуализм. О чем идет речь?

Институционализированные формы социальной активности, транслирующие нормативные модели поведения весьма разнообразны и не исчерпываются достижением материального успеха: это и образование (начиная с дошкольного и заканчивая послевузовским), и профессиональная деятельность, и различные формы общественной активности (различные добровольные общественные движения и объединения), а также религиозные и политические движения и объединения. Каждая из этих сфер представляет собой особую институционально-нормативную матрицу, организующую индивидуальную активность людей, участвующих в жизни этих сфер.

Можно вслед за А.Маккинтаиром назвать эти жизненные сферы социальными практиками, подчеркнув тем самым, что индивиды, участвующие в них, решают какие-то важные общесоциальные проблемы (все такие макропрактики функциональны в мертоновском смысле) [См.:

Маккинтаир, 2000].

Часть таких практик является сугубо добровольными (например, общество защиты дикой природы и т.п.), часть более или менее обязательными (например, образование и профессия, отсутствие которых порождает различные формы социального давления на индивида), часть – обязательными в рамках конкретных социальных общностей (например, те или иные формы религиозности или политической активности).

Каждая из таких практик предписывает своим участникам стремится к специфическим «внутренним благам», обусловленным спецификой конкретной практики, предоставляя в тоже время возможность получения какой-то доли менее специфических «внешних благ» - денег, положения в обществе, социальных связей, - всего того, что в конечном счете помогает индивидам удовлетворять личные гедонистические потребности. Чем более специфичной, «внутренней» является мотивация индивида, тем более нормативно-желательным является его поведение в рамках практик. Например, «хороший ученик» должен стремиться, прежде всего, не к получению аттестата (внешние блага), а к овладению знаниями (внутренние блага), примерный прихожанин церкви – не к одобрению за свою набожность («внешняя» мотивация), а к покаянию и очищению души («внутренний» мотив). Соответственно ритуализм (в его расширительной трактовке) проявляет себя всякий раз, когда индивид сознательно или нет отказывается от стремления к «внутренним» благам тех или иных социальных практик, задающих нормативноцелевые матрицы поведения (проше говоря – от обязанностей, которые неизбежно накладывает на нас участие в практиках). При этом интересе «внешняя» мотивация может быть выражена, а может – и нет. Например, студент вместо усердного изучения предмета (нормативное поведение), ходит на занятия и совершенно не учит предмет (ритуализм), но при этом: а) может хотеть получить хорошую оценку другим путем (т.е. стремиться к «внешним» благам); б) вообще равнодушен к оценкам и к содержанию предмета, а мотивирован к выполнению этого социального ритуала главным образом через социальное принуждение (родители поругают и т.п.).

Вариант «а» находится на стыке ритуалистического и инновационного поведения, вариант «б» - чистый ритуализм. Чем больше таких студентов – тем хуже ситуация в сфере образования. Причем здесь новые формы наркопотребления? А вот при чем.

В «индивидуализированном обществе» [Бауман, 2005] разрушение социальных практик через ритуалистические формы поведения их участников принимает тотальный характер. Эта «индивидуализация» означает, что людей в массовом порядке перестает интересовать что-либо кроме них самих, их потребностей, желаний и интересов. В результате массовым становится социальный тип, который халатно (т.е.

ритуалистически) относится к своим основным учебным, профессиональным, семейным и прочим обязанностям. Он при этом не изобретает противозаконных способов обогащения (инновация), в тоже время не хочет быть маргиналом и аутсайдером (отступление), не стремится к построению альтернативного порядка (мятеж). Он просто «тянет лямку»

вынужденной нормативности, с трудом пробираясь между разнообразными «хочу», подстегиваемых культурой индивидуальных потребностей, и нудным «надо» социальной нормативности, от которой он отнюдь не готов полностью отказываться. Фактически мы имеем описание потребительского поведения в рамках мертоновского подхода. Есть все основания полагать, что именно данный тип поведения лежит в основе «мягкого» наркопотребления.

Иногда можно услышать тезис о некоей рекреативной функциональности наркопотребления. Суть его в том, что человечество использует психоактивные вещества для рекреации на протяжении тысячелетий и просто существуют «культурные стереотипы», определяющие какие вещества можно использовать, а какие – нет [Гилинский, 2004]. Кроме того, идею рекреативной пользы активно пропагандируют сами субъекты «мягкого» наркопотребления. В первую очередь – Инернете.

Именно поэтому, наверное, следует подчеркнуть, что все рассмотренные нами авторы рассматривали наркотизм и алкоголизм, как патологические симптомы ненормальных общественных условий. Введенное Р.Мертоном понятие латентной функциональности, свойственной многим видам девиантности, фактически указывает, что девиантность (в том числе наркопотребление) часто проявляет себя как компенсация нарушений нормального функционирования системы. Но из этого отнюдь не следует вывода о ее сущностной нормальности [Мертон, 2006].

Если же говорить о статусном наркопотреблении, то нам представляется, что теоретической базой анализа указанных явлений могут стать концепции, традиционно применявшиеся к анализу потребительской культуры и поведенческих и нормативных паттернов общества потребления. В первую очередь речь идет о концепциях, изложенных в работах Т.Веблена («Теория праздного класса») и Ж.Бодрийяра («Общество потребления»). Веблен был одним из первых, кто описал феномен «престижного потребления» - тех форм потребительского поведения, которые направлены не на удовлетворение потребностей индивида или группы, но на сохранение и поддержание статуса. В этом случае потребление (приобретение и демонстрация, но не обязательно – использование!) товара или услуги выполняет функцию социального маркера. Веблен, говоря о престижном потреблении, имел в виду предметы роскоши. Но сходный мотив прослеживается и в ряде случаев потребления наркотиков: «это не для простых смертных», «это круто», «вечеринка по-гарлемски»

и т.п.

Ж.Бодрийяр указал на закономерности потребительского поведения массовых социальных слоев в ситуации господства потребительской культуры. В ситуации, когда большинство первичных и вторичных потребностей людей удовлетворены, культура начитнает активно стимулировать потребности. «Потребление уже не является простым и чистым наслаждением благами, оно становится чем-то вынуждающим наслаждаться…» [Бодрийяр, 2000.]. Объем самих благ, предлагаемых культурой личности, становится слишком избыточным, переполненным симуляциями, призванными активизировать потребление. На первом этапе это провоцирует гедонистическую революцию в культуре с ее лозунгами «sex, drugs, rock-n-roll». На втором этапе эпатажный гедонизм «горячего» типа (hot) сменяется «холодным» гедонизмом (cool). Апологетика бессознательного дионисийского начала, занимая достаточно прочные позиции в массовом искусстве в 1960-е – 1970-е гг., заметно теснится «просвещенным» эпикурейским культом «разумного наслаждения». Однако характерным последствием работы «индустрии производства потребностей» (в первую очередь – телевидение, реклама, кинематограф и шоу-бизнес) становится формирование массовой привычки к эмоциональной стимуляции. Так по данным Э.Аронсона [Аронсон, 2002] средний американский школьник к моменту окончания школы проводит 11 тыс часов в классе и 17 тыс. часов перед телевизором. Доминирование пассивных форм рекреационного поведения характерно и для нашей страны. Два этих фактора – «легитимация разумного наслаждения» и привычка к эмоциональной стимуляции создает предпосылки для формирование положительных установок к рекреативному, эпизодическому потреблению «легких» («безопасных», «не наносящих ущерба») стимуляторов – «что бы расслабиться», «на вечеринке», «за компанию», «для расширения опыта» и т.д.

Сюда же можно отнести ряд причин и факторов наркопотребления пожилых людей: наркотики и психостимуляторы, как средство от депрессии, от одиночества и т.п.

Таковы, вкратце могут быть некоторые направления развития современной теории «мягкого» наркопотребления. Разумеется, подходы, обозначенные выше, никоим образом не претендуют на исчерпывающее объяснение новых форм потребления наркотиков, но могут служить методологическим приглашением либо к уточняющим исследованиям, либо - к дискуссии.

Некоторые результаты уточняющих исследований, выполненных учеными сектора девиантного поведения Института социологии РАН, приведены ниже.

Антиалкогольная политика и алкогольное поведение населения Отношение населения к алкоголю, закрепленное в представлениях о вынужденном характере трезвости, о жизнелюбии и щедрости пьющего человека, о «приличиях» алкогольного поведения в определенных ситуациях и т.п., показывает, что типичное для алкогольной политики прежних лет нормативное утверждение «трезвость – норма жизни» не соответствует реалиям последнего времени. В обыденном сознании существует представление, что «все пьют» и с этим надо бороться. Наравне с этим присутствует мнение об умеренности собственного потребления, которое не представляет проблемы. Обе эти оценки носят массовый характер, отражены в социологических опросах. Закономерен вопрос: какое из двух утверждений справедливо, в чем логическая ошибка? В то же время в социологических исследованиях нередко фиксируется тенденция противопоставлять индивидуальное поведение и массовое с точки зрения нормативной оценки: я соблюдаю ному, а «они», другие нарушают.

Объективная оценка количества потребляемого алкоголя в стране затруднена. В материалах Росалкогольрегулирования зачастую речь идет о только о торговле спиртными напитками и не учитывается нелегальное потребление (домашнее вино, самогон, суррогаты, «аптечный» алоголь). Исследователи уровня алкогольного потребления, например, Разводовский Ю.Е. или Немцов А.В. вынуждены использовать косвенные данные об алкогольных отравлениях или алкогольной смертности и озабочены совершенствованием методики исследований. В официальных документах используются неизвестно как определенный уровень душевого потребления чистого алкоголя, который варьирует в зависимости от пафоса авторов – от 18 до 12 литров а.а. в год.

Предпринимаемые государством меры, направленные на ослабление остроты алкогольной ситуации, не учитывают объективных обстоятельств и мотивов алкогольного поведения населения. Отсутствует целостная картина отношения к спиртным напиткам, которая гораздо более сложна, чем разделение на «пьяниц» и «трезвенников». Современная алкогольная политика должна ориентироваться не только на предотвращение негативных последствий злоупотребления алкоголем в экономическом, правоохранительном, медицинском аспекте, но и на изучение социальных практик обращения населения с алкоголем, учитывая особенности алкоголизации различных групп населения.

Нам представляется, что социологический подход к проблемам алкоголизма должен учитывать стадии развития этого социального феномена, изменение его нормативной структуры. Если раньше проблема алкоголизации рассматривалась преимущественно в связи с проблемами преступности и маргинализации, то теперь, когда алкоголизация в той или иной степени свойственна всем поло-возрастным группам и социальным слоям населения, она изучается как тип социального поведения.

Для нынешней алкогольной ситуации характерно потребление различных психоактивных веществ (алкоголь, наркотики, курительные смеси, аптечные средства), позволяющих избежать острого социального осуждения и в то же время быть «своим» в референтной группе. Наблюдается так называемая «тихая» (скрытая) алкоголизация. Ей подвержены женщины-домохозяйки, исключенные из трудовых коллективов и освобожденные от требований дисциплины. Среди представителей «беловоротничкового» менеджмента распространены формы «развития командного духа» с использованием совместных застолий. Социальные установки на проявление корпоративной лояльности, коллективной сплоченности или демонстрацию маскулинности берут верх над индивидуальными предпочтениями. Количество потребляемого алкоголя «переходит в качество», что приводит успешных офисных работников в анонимные наркологические службы для лечения алкогольной зависимости или к психотерапевту.

В рабочей среде оправданием для злоупотребления алкоголя служат народные традиции и более современный миф о необходимости рекреации после трудовых нагрузок.

Острота алкогольной ситуации признана в Концепции государственной политики по снижению масштабов злоупотребления алкогольной продукцией и профилактике алкоголизма среди населения Российской Федерации на период до

2020. В ней сформулирована цель снизить уровень душевого потребления с 18 литров чистого алкоголя на душу населения до 8 литров к 1920 году. Предусмотренные в ней профилактические меры, помимо просвещения преимущественно среди молодежи, ориентированы на постепенное ограничение доступности крепких спиртных напитков для всего населения. В результате роста цен замечено снижение продаж водки на треть, а также рост алкогольных отравлений суррогатами (см. Российскую газету в мае о массовых отравлениях в Забайкалье). Представляется, что регулирование алкогольного поведения населения более успешно можно реализовать не средствами давления, а путем работы с причинами употребления алкоголя, которые во многом не осознаваемы. В этой связи значительное внимание исследователей было уделено выявлению новых тенденций алкогольного поведения в различных поло-возрастных и социальных группах.

Данная работа проведена в рамках исследования «Роль рестриктивной политики в изменении алкогольной ситуации в современной России. Социологический анализ», поддержанного грантом РГНФ 12-03-00523а. За минувшие два десятилетия (1989-2010 гг.) главный показатель алкоголизации – потребление алкоголя в расчёте на душу населения увеличился в 1,5 раза и достиг 18 литров абсолютного алкоголя (чистого спирта) [См.: Уровень потребления, 2014], что в два раза выше того уровня, который Всемирная организация здравоохранения признала особо опасным для здоровья людей (8 л.а.а.) [См.: Мировая статистика, 2010].

По данным медицинской статистики, в России около 2,7 млн. человек подвержены алкогольному заболеванию. Однако реальное количество больных алкоголизмом намного превышает число находящихся под диспансерным наблюдением.

Поскольку обращение за наркологической помощью у нас добровольное, а признание проблем с алкоголем – тяжелое психологическое решение, то возможное количество больных алкоголизмом гораздо выше. По оценкам экспертов, оно составляет около 5 млн. человек, или 3,4% от всего населения России.

С начала перестройки почти вдвое возросло количество правонарушений, совершенных в состоянии алкогольного опьянения. До 30% всех преступлений совершается в состоянии алкогольного опьянения. По отдельным видам преступлений, прежде всего тяжким насильственным и совершенным в быту, этот показатель намного выше (до 65%). На территориях с массовым самогоноварением показатели «пьяной»

преступности в бытовой сфере еще выше и достигают 75%. В среднем доля убитых, находившихся в состоянии алкогольного опьянения, – 57-60%, пьяных убийц – 77%.

Потребление алкоголя приводит к преждевременной, предотвратимой смерти около полумиллиона человек ежегодно. 26% всех смертей в разной степени связаны с алкоголем. С 1991 года количество отравлений со смертельным исходом выросло в 2,6 раза, а смертность по причинам, непосредственно связанным с потреблением алкоголя, более чем в 3 раза. Это значит, что в России из-за алкоголя почти треть смертей мужчин и седьмая часть смертей женщин наступают преждевременно и связаны с алкоголем. Заметный спад алкогольной смертности в 2006 году произошел впервые за последние 8 лет. Однако он ликвидировал лишь меньшую часть алкогольных потерь. Алкогольная смертность по-прежнему представляет собой мощнейший источник демографического неблагополучия и прямую угрозу демографическому развитию страны. По данным и российских, и зарубежных исследователей, смертность от алкогольных отравлений в России – самая высокая в мире. При этом официальная статистика занижена на порядок, если сравнивать ее с результатами судебно-медицинских экспертиз [См.: Немцов, 2003; Немцов, 2010;

Халтурина, Коротаев, 2006].

Отмечается отчетливая тенденция к росту удельного веса женского алкоголизма по отношению к мужскому. В настоящее время в России наркологи лечат 418 тыс. женщин с диагнозом «алкоголизм» и 74 тыс. «выпивающих с вредными для здоровья последствиями» [См.: Показатели, 2010]. По оценкам независимых специалистов, женщин-алкоголичек у нас не менее 5 млн. Если же говорить не о клиническом диагнозе, а о тех, кто просто «злоупотребляет», это число может удвоиться. Если десятилетие назад на десять алкоголиков приходилась лишь одна женщина, то сегодня – уже четыре [Кошкина, 2001].

Возросшая алкоголизация подростков и женщин значительно увеличивает риск алкогольных заболеваний, размеры неблагополучия в семьях, что в свою очередь приводит к безнадзорности и беспризорности детей, к раннему приобщению детей и подростков к алкоголю. На сегодняшний день, в многочисленных публикациях указано, что, по данным Генпрокуратуры, в стране 178 тысяч детей-алкоголиков. Эти дети уже знакомы с похмельным синдромом и «белой горячкой».Трагизм ситуации заключается в том, что специалистынаркологи (например, В. Готлиб – заведующая московским городским детско-подростковым наркологическим отделением) считают, что даже эти цифры сильно занижены.

По данным Роспотребнадзора, ежедневно в России потребляют алкоголь (включая пиво) 33% юношей и 20% девушек [См.: Доклад министра, 2014]. Злоупотребление алкоголем в юности в 5-6 раз увеличивает риск развития алкоголизма и смерти, особенно насильственной, в будущем. Пик массового приобщения к потреблению алкоголя сместился с возрастной группы 16-17 лет в возрастную группу 14-15 лет, а первые пробы алкоголя, кончающиеся случаями тяжелого опьянения – в 12 лет. По сравнению с 2000 г. заболеваемость алкоголизмом среди подростков выросла с 18,1 чел. до 20,7 чел. на 100 тыс. населения. Наблюдается дальнейшее увеличение количества подростков, состоящих на учете с диагнозом «алкогольный психоз».

Рассмотрим результаты исследований, проведенных Сектором социологии девиантного поведения Института социологии РАН в 2003-2010 гг.

Эмпирическая база исследования – опросы различных половозрастных групп населения: школьники и студенты, родители, учителя, трудоспособное население в возрасте от 18 до 60 лет – пользователи Интернета (три волны по 600 респондентов), члены семей с алкогольными проблемами, с различным алкогольным статусом в реальной жизни и виртуальной Интернет-среде, эксперты, профессионально занимающиеся проблемами алкоголизма, лейтмотивные интервью с молодежью 20-23 лет (Люберцы, 2009 г., N=20), фокусгруппы с родителями и старшеклассниками старших классов.

Ареал исследования: Центральный ФО (Москва, Ярославская область – Рыбинск, Ярославль; Орёл, Липецк,), СевероЗападный ФО (Санкт-Петербург, Псков, Вологда, Сыктывкар), Уральский ФО (Екатеринбург, Ямало-ненецкий округ Надым), Приволжский ФО (Казань, Пермь, Бузулук, Можга, Вятские Поляны), Южный ФО (Краснодарский край), Сибирский ФО (Омск). Регионы выбраны с целью отразить географическое разнообразие страны, начиная с крайнего юга и заканчивая крайним севером, и охватить все множество моделей алкогольного потребления в России. Так, например, Казань как столица крупного административного, политического, экономического и культурного региона Республики Татарстан, а также три небольших города Приволжского федерального округа - Бузулук, Вятские Поляны и Можга. Они были отобраны в качестве представителей небольших (малых) региональных городов с общей численностью населения не более 40-90 тыс. человек, характеризующихся схожестью социального и экономического уровней развития. Город Надым (Ямало-ненецкий округ) был выбран для более глубокого изучения так называемой «северной модели» употребления спиртного.

Приведем кратко основные результаты анализа эмпирического материала. В последние 10 лет процесс освоения несовершеннолетними взрослых моделей алкогольного поведения существенно изменился: отмечается ранний возраст первых проб, раннее знакомство с разнообразными напитками, стираются различия между алкоголизацией мальчиков и девочек. Есть новые особенности ранней алкоголизации: сочетание легких спиртных напитков с наркотиками, формирование групповой психологической зависимости (выпивки только в группе), использование лекарств или газировки для усиления эффекта спиртного. Расширяется диапазон напитков. В опросах 1991 г. мы выявляли, что в 14 лет вкус алкоголя был знаком 36% школьников, то наши исследования 2004–2010 гг. показывают, что уже 68% учащихся 7-9 класса и более 80% учащихся 10-11 класса пробовали алкоголь. Популярные среди школьников (особенно школьниц) в Москве алкогольные коктейли в банках маскируют сладкими добавками серьезную дозу алкоголя (рюмку водки) и ускоряют одурманивающий эффект действием газировки. При этом их оформление настолько легкомысленно, что не настораживает родителей.

Правило трезвости воспринимается подростками как «директива», а потребление алкоголя оказывается практической нормой, которую они наблюдают дома, на улице, с которой знакомятся по материалам средств массовой информации. Сводить причины алкоголизации несовершеннолетних к любопытству или подражанию, присущему этому возрасту и т.п. – это значит, явно упрощать сложный социальный механизм приобщения молодежи к алкогольному потреблению.

Сейчас мы наблюдаем, что алкоголизация поражает еще более широкие группы молодежи в качестве привычного, апробированного (другими, окружением) фонового занятия, обеспечивающего душевный комфорт и благоприятный климат для общения.

Наши материалы показывают, что нередко родители знакомят своих детей со спиртными напитками, причем гораздо чаще они предлагают первый в жизни алкоголь дочкам, чем сыновьям. Этим первым напитком часто является шампанское на Новый год или в день рождения. В одной из фокусгрупп мы узнали от 10-классниц примеры опережающего ознакомления несовершеннолетних с алкоголем в семье.

Первый – конфликт между родителями и дедушкой по поводу вина для девятиклассницы: предстоит выпускной, на котором все будут пить вино, значит, надо подготовить ребенка к испытанию. Второй – мать-учительница девятиклассницы «оформляет» прогулки дочери с ровесниками на природе закусками и спиртным: не нужно обострять любопытства, пусть пробуют без ажиотажа.

Ограничения по месту и времени продажи спиртных напитков, более строгое соблюдение запрета на продажу алкоголя несовершеннолетним, повышение минимальной цены на водку, постепенное значительное (в 3 раза) повышение цены на коньяки привели к переменам в алкогольной ситуации. Изменились структура потребляемых напитков, частота потребления, количество выпитого, мотивы потребления, социальные установки и представления о норме потребления.

Изменение алкогольной ситуации под влиянием ограничений происходит быстрее, чем предполагалось, и не всегда в лучшую сторону. Примером служит уже упомянутое массовое отравление суррогатом в Забайкалье (пострадали 44 человека в селе).



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |


Похожие работы:

«УДК 327.65 ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОММУНИКАЦИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ИНФОРМАЦИОННОЙ ЭПОХЕ Маринович Анна Николаевна, Аспирант Департамента политологии и социологии, ИСПН, УрФУ Ключевые слова: информационная революция, интернет, политическая коммуникация, коммуникационные сети, глобальное средство коммуникации, ИКТ. Статья посвящена теме трансформации политической коммуникации и ее особенностям в современном информационном обществе. Автор рассматривает, как последняя волна информационной революции изменила...»

«ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ (2014, № 8) УДК 323.21/.28 Галкина Елена Вячеславовна Galkina Elena Vyacheslavovna доктор политических наук, доцент, D.Phil. in Political Science, профессор кафедры общей социологии Professor, General Social и политологии and Political Sciences Subdepartment, Северо-Кавказского федерального университета North Caucasian Federal University АССОЦИАЦИЯ ГОСУДАРСТВ ASSOCIATION OF SOUTH-EAST ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ И РОССИЯ ASIAN NATIONS AND RUSSIA IN WORLD В...»

«Российская академия образования Институт социологии образования Владимир Собкин Ольга Маркина Фильм «ЧуЧело» глазами современных школьников Москва УДК 301 ББК 60.59 С 54 Печатается по решению Ученого Совета Института социологии образования РАО Рецензенты: доктор психологических наук, профессор, член-корреспондент РАО В.А. Петровский доктор психологических наук, профессор Б.Д. Эльконин Собкин В.С., Маркина О.С. Фильм «Чучело» глазами соС 54 временных школьников. Труды по социологии образования....»

«УДК 326.3 ЕЖИ ВЯТР, ПОЛьСКИЙ СОЦИОЛОГ, ЗАСЛУЖЕННыЙ ПРОФЕССОР ВАРШАВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, ПОЧЕТНыЙ РЕКТОР ЕВРОПЕЙСКОЙ ВыСШЕЙ ШКОЛы ПРАВА И АДМИНИСТРАЦИИ В ВАРШАВЕ, МИНИСТР НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИЯ (1996–1997), ДЕПУТАТ СЕЙМА (1991–2001), ПОЧЕТНыЙ ДОКТОР ДНЕПРОПЕТРОВСКОГО НАЦИОНАЛьНОГО УНИВЕРСИТЕТА им. ОЛЕСЯ ГОНЧАРА ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС НА УКРАИНЕ И ЕГО ПЕРСПЕКТИВЫ Представлен исторический контекст возникThe historical context of the emergence and новения и развития украинского политического development...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Факультет социологии Вечернее отделение Кафедра сравнительной социологии Сравнительный анализ практик празднования Пасхи и дня Именин у воцерковленных и невоцерковленных православных христиан. Дипломная работа Работа выполнена студентом VI курса вечернего отделения Шалимовой Евгенией Анатольевной Научный руководитель профессор, доктор философских наук, Резаев А.В. Санкт-Петербург ОГЛАВЛЕНИЕ ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА 1. Теоретико – методологические принципы...»

«Социологические исследования, № 10, Октябрь 2008, C. 46-51 О СТАНОВЛЕНИИ И РАЗВИТИИ СОЦИОЛОГИИ В КЫРГЫЗСТАНЕ Автор: К. Б. БЕКТУРГАНОВ БЕКТУРГАНОВ Кубан Бектурганович доктор социологических наук, профессор, заведующий кафедрой социологии Кыргызского национального университета им. Ж. Баласагына. Социологические исследования в Кыргызстане имеют сравнительно длительную историю. Еще в 1966 г. в Кыргызском государственном университете философом А. Табалдиевым была создана социологическая лаборатория,...»

«ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА Серия: СОЦИОЛОГИЯ Научно-теоретический и практический журнал. Издается с января 2007 года. Выпуск 9 (1) 2012 Тема выпуска: Актуальные вопросы развития социальной сферы современного российского общества Журнал зарегистрирован в Управлении Учредитель: Федеральной службы по надзору в Автономное образовательное учреждение сфере связи, информационных высшего профессионального образования технологий и массовых коммуникаций Курской области «Курская...»

«А.В. Сметанин Л.М. Сметанина Архангельская область: истоки, потенциал, модернизация Монография Архангельск ИПЦ САФУ УДК 338(470.11) ББК65.9(2Рос-4Арх) С50 Рецензенты: доктор социологических наук, профессор кафедры экономики, менеджмента и маркетинга Архангельского филиала Финансового университета при Правительстве РФ, член-корреспондент РАЕН О.В.Овчинников; доктор исторических наук, профессор Северного (арктического) федерального университета имени М.В.Ломоносова СИ.Шубин Сметанин А.В....»

«Российское общество социологов Красноярское региональное отделение В.Г. Немировский, А.В. Немировская СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ПОРТРЕТ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ монография Красноярск 2010 УДК 316.4 ББК 60.59 Исследование осуществлено при финансовой поддержке РГНФ, проект № 10-03-00001а. Немировский В.Г., Немировская А.В. Социокультурный портрет Красноярского края : / монография. – Красноярск : Сибирский юридический институт МВД России, 2010. – 263 с. – ISBN 978Монография посвящена анализу особенностей...»

«Социологические исследования, № 6, Июнь 2008, C. 64-69 СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ЛЕНИНГРАДЕ САНКТПЕТЕРБУРГЕ (1960 е годы) Автор: А. О. БОРОНОЕВ БОРОНОЕВ Асалхан Ользонович доктор социологических наук, почетный профессор, заведующий кафедрой теории и истории социологии Санкт-Петербургского государственного университета. Санкт-Петербург Петроград Ленинград один из регионов, где рождалась и возрождалась отечественная социология. Возрождение социологии в Ленинграде, как и в целом в стране,...»

«Кузнецов Андрей Геннадиевич 400006, Волгоград, ул. Борьбы д. 4. кв. 24 e-mail: andrey.kuznetsov.29@gmail.com тел.: 8-903-376-34-50 29.05.1982. Волгоград Дата и место рождения исследования науки и технологии, антропология Научные интересы города, исследования мобильностей, французская прагматическая социология Образование Волгоградский государственный университет, ноябрь, кафедра социологии 2007 кандидат социологических наук Тема диссертации: «Трансформация государственнонациональной...»

«История социологии © 2004 г. Г. В. ОСИПОВ ВОЗРОЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ СОЦИОЛОГИИ (60-90-е ГОДЫ XX ВЕКА): СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ ОСИПОВ Геннадий Васильевич академик РАН, научный руководитель Института социально-политических исследований РАН. Для историков социологии не является открытием тот факт, что процесс ее возрождения в 60-е годы основан на добротном фундаменте прошлых российских научных достижений. Широко известен ее высокий уровень в начале XX века, и об этом стоит напомнить несколькими штрихами....»

«кафедра Социологии международных отношений СоциологичеСкого факультета мгу им. м. В. ломоноСоВа евразийское движение москва ББК 66.4 Д 96 Печатается по решению кафедры Социологии международных отношений социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова Рецензенты Т. В. Верещагина, д. филос. н. Э. А. Попов, д. филос. н. Составление Л. В. Савин Д 86 Дугин А. Г. (ред.) Геополитика и Международные Отношения. Т. 1 — М.: Евразийское Движение, 2012. — 1126 с., ил. ISBN 978-5-903459-06-3 Данная...»

«СОЦИОЛОГИЯ ГЕНДЕРНЫХ ОТНОШЕНИЙ ББК 60.542.2 Е. О. Цалко, Т. Б. Рябова РУССКОСТЬ И ЕВРОПЕЙСКОСТЬ СКВОЗЬ ПРИЗМУ ГЕНДЕРНЫХ ИДЕНТИФИКАТОРОВ (По результатам социологического исследования)1 «Европа» представляет собой один из важнейших компонентов российской идентичности; на протяжении столетий отечественная мысль в лице славянофилов, западников, большевиков, евразийцев задавалась вопросом, является ли Россия европейской страной, в какой степени русские являются европейцами [19]. Большие ожидания по...»

«Социологическое наследие © 1997 г. Е.З. ГОРОХОВА И.А. ХУДЯКОВ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ВЕРХОЯНСКОГО ОКРУГА (к 155-летию со дня рождения ученого) ГОРОХОВА Елена Захаровна аспирантка Института социологии РАН. В 1997 году отмечается 155-летие со дня рождения Ивана Александровича Худякова (1842-1876 гг.), одного из крупнейших представителей революционного движения 60-х годов XIX века, фольклориста (ученика профессора Ф.И. Буслаева), сибироведа. Его научное наследие изучено в той или иной мере многими...»





 
2016 www.os.x-pdf.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Научные публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.